О теории смерти Рози Брайдотти

Теория смерти, изложенная в книге Рози Брайдотти "Постчеловек" в сущности является изводом старой доброй философии жизни, того, о чем говорили Шопенгауэр, в еще большей степени Зиммель,, и как далекая производная - Сергий Булгаков в "Философии хозяйства". Сама же Брайдотти называет свою позицию "спонизизмом", но имя Спинозы здесь используется просто как символ монизма, ссылается Брайдотти же только на философов не древнее Делеза и Гваттари. Суть теории очень проста: Жизнь есть "поток энергии", Жизнь-зое противостоит индивидуальному существованию-биосу, смерть есть растворение индивида в Жизни, возврат к ней после свершения своего назначения. Это, конечно гармонично ее теории "витальной самоорганизующейся материи как постантопоцентрчиеского субъекта". Но теория смерти в тексте "Постчеловека" еще украшается во-первых, неновой эксзистенциалистской идеей, что как предмет осознания смерть уже с нами и в нашем прошлом, и во-вторых, причитаниями про жестокости новой войны с дронами и умными бомбами. Это причитания не кажутся мне уместными потому что, во-первых, война с дронами не более жестока, чем без дронов (обычная аберрация близости), а во-вторых, зачем причитать, если Жизнь бессмертна?

О засекречивании почестей

Лев Толстой некогда написал: "Пусть попытается самый жестокий человек объедаться обедом из 5 блюд среди людей, которые мало ели или едят один черный хлеб. Ни у одного недостанет духу есть и видеть, как облизываются вокруг него голодные. Стало быть, для того чтобы есть сладко среди недоедающих, первая необходимость спрятаться от них и есть это так, чтобы они не видали". А ведь в сущности, то же самое можно сказать и о любом жизненном успехе - от Нобелевской премии, до премии квартальной. Человек наивный может ожидать, что его слава и признание заслуг может вызвать в ком-то любовь и благоговение, но люди с опытом скорее будут ожидать различные оттенки злобы и зависти. 

Отвечать на проявление негатива к вашему успеху "ты просто завидуешь" в конечном итоге недальновидно. Эта стратегия основана на том, что завистник станет отрицать свою зависть и на этом отрицании вопрос застопорится. Но предположим мы доказали, что он действительно завидует - и что теперь, когда мы встали перед хорошо мотивированным врагом? 

Самое главное: что делать с безденежными почестями- славой, орденами, званиями - если они скорее вызывают недоброжелательность, в чем же моральная награда, не издевательство ли в самом понятии "почесть"? 

Collapse )

О постантропоцентризме Рози Брайдотти

Чего я не понимаю в «пострантропоцентрических» рассуждения Рози Брайдотти («Постчеловек», М.: 2021). Она говорит, что пора «свергнуть с пьедестала» человека и сформировать представление о новом субъекте, включающем в себя на началах «онтологического эгалитаризма» не только людей, но и все живое, и всю технику - под именем «зоос» - самоорганизующейся материи. Все это можно, космизм так и делает (Брайдотти не слыхала про ноосферу Вернадского, а зря), но непонятно - зачем, и как автор собирается преодолевать ценностную неоднородность этого самого «зооса». То есть, говоря проще, как автор собирается заставить всех (начиная с себя) ценить всех этих львов и куропаток, микробов и ружья, кошек и роботов не меньше, чем людей, и считать что он не меньше чем люди достойны заботы, спасения, медобслуживания и политического гражданства. Не ясно, в каких космических и научно-фантастических далях может возникнуть хоть какой-нибудь не чисто познавательный вопрос, в котором использование такого «расширенного субъекта» может приобрести хоть какой-то утилитарный смысл. 

Но если так, то я задаю себе вопрос, а что двигало автором?

Я вижу тут два мотива.

Во-первых, некий азарт экстраполяции. Брайдотти - феминистка, и вот также как раньше мы к «белому гетеросексуальному мужчине» прибавляли черных, женщин и гомосексуалистов, так теперь к человеку прибавим животных и тракторы. 

Collapse )

Об ужасных наказаниях

Политическая вина Николая II в печальных событиях, приведших, кроме прочего, к гибели его и его семьи, несомненна, но картина гибели семьи столь ужасна, что нарратив о ней- по психологическим, эмоциональным причинам - не может уже включать объяснения о вине монарха. И это является важным уроком: наказание не должно быть - под влиянием чувства гнева и желания мести - слишком ужасным, в противном случае оно не выполняет свою главную, назидательную функцию, ибо проходит совсем не много времени и потомки начинают воспринимать это наказание просто как пример жестокости, совершенно забывая, возмездием за какие поступки оно было. Когда описываются жестокие и демонстративные средневековые казни (например, в книге Фуко "Надзирать и наказывать") то эти картины как образцы средневековой жестокости совершенно затмевают тот факт, что карались крайне жестокие и наверняка заслужившие свою участь разбойники.

О фильме "Главный герой" и постколониализме

Очень зашел фильм «Главный герой», особенно на фоне чтения Рози Брайдотти (будут спойлеры). Книга Брайдотти во многом - все про ту же модную сейчас тему инклюзии тех, кого раньше плохой запад не считал за полноценных людей- женщин, черных, инвалидов, ЛГБТ и жителей колоний. И вот фильм: есть реалистическая компьютерная игра, в которой имеются «герои» т.е. управляемые людьми «игроки», они, например грабят банки, их отличительная черта – они носят очки, и персонажи, управляемые компьютерными алгоритмами, чья задача - развлекать игроков и становиться жертвами во время их миссий. Однако, персонажи на самом деле живые, они мыслят и чувствуют, они развиваются («сильный искусственный интеллект»), красотка, чья единственная функция в игре - говорить игрокам «ты секси» пишет мемуары о гендерном неравенстве, в конце концов персонажи объявляют забастовку, и, затем, благодаря заботе программистов (и вопреки воле жадного владельца компании) оказываются в прекрасном новом мире, куда люди-игроки допускаются только наблюдать за их саморазвитием (а не убивать и грабить, как в первоначальной версии игры). Мы имеем вполне себе иллюстрацию постколониального дискурса: туземцев не признавали за людей, жестоко эксплуатировали и убивали, но они люди, и лучший способ восстановить их человеческое достоинство - прекратить вмешательство белых (который после этого превращаются из колонизаторов в туристов-наблюдателей). Правда, человекоподобными они стали благодаря коду подаренному «белыми» - что, опять же, заставляет вспомнить о цивилизаторской функции колониализма. И еще любопытно: если в первой, жестокой версии игры персонажи работали продавцами, полицейскими и т.д., то в прекрасном новом мире не ясно, чем они занимаются, просто ходят по улицам. А если бы фильм был более реалистичной иллюстрацией к проблеме постколониального, то в прекрасном новом мире все бы начали подражать первой версии игры, среди персонажей выделилась бы элита, которая бы - как прежние игроки – носит очки, грабит банки и получает комплименты красоток. 

Collapse )

Квентин Мейасу. Метафизика и вненаучная фантастика. (Пермь, 2020). Краткий конспект.

1. Давайте различать два вида воображения: научную фантастику, основанную на представлениях о будущей науке, и вненаучную фантастику («вымысел вненаучных миров»), которая предполагает мир, где наука невозможна в принципе.

2. Мир, где невозможна наука, смоделировал Девид Юм, который утверждал, что прошлый опыт ничего не говорит о будущем и нельзя отрицать возможность того, что в следующее мгновение любой закон природы перестанет действовать и бильярдный шар не исчезнет от удара кия.

3. Карл Поппер считал, что решил проблему Юма, утверждая, что любая научная теория действительно может быть завтра опровергнута новыми экспериментами. Но Поппер подменяет проблему: теория будет опровергнута не из-за изменения законов природы, а из-за принятия во внимание новых обстоятельств.

4. Кант, возражая Юму, говорил, что в условиях изменчивости законов природы мир погрузится в хаос, где невозможно сознание. Такой мир можно помыслить, но нельзя увидеть.

5. Для литературы это означает, что вненаучные миры не имеют литературной ценности, поскольку делают невозможными связные истории.

6. Однако Кант указывал лишь на один из возможных вариантов вненаучного мира. Кроме мира-хаоса, возможны еще два варианта: а) мир, где возможна наука, но параллельно иногда случаются необъяснимые, беспричинные чудеса; б) мир, где возможна жизнь, но не наука, поскольку любая научная теория действует лишь иногда и не везде. 

7. Внутри современной фантастики можно найти произведения, написанные во вненаучных мирах: а) беспричинное событие как исходное допущение («Дарвиния» Уилсона, внезапное исчезновение Европы); б) много следующих друг за другом необъяснимых событий, создающих атмосферу бурлеска «(Автостопом по галактике» Адамса); в) постепенное разрушение мира вненаучными событиями («Убик» Филиппа Дика). Однако в конечном итоге все эти произведения склонны пытаться объяснить свои чудеса с позиций науки, они «заражены» принципами НФ.

8. Пример настоящей вненаучной фантастики – «Опустошение» Рене Баржавеля; внезапное исчезновение электричества ничем не объясняется, порождая ужас и хаос.

9. Вненаучная фантастика может стать полноценным жанром 

Рози Брайдотти — об упадке гуманитарных наук

О том, как проклятые неолибералы обидели гуманитариев (используя, видимо, технологии больших данных).

«После официального конца холодной войны достижения политических движений ХХ века были сброшены со счетов, а результаты их теоретических усилий отвергнуты как исторически провалившиеся эксперименты. Несмотря на серьезный протест со стороны существенной части общества, «новая» идеология экономики свободного рынка, как катком, сокрушила все, что ей противостояло, превратив антиинтеллектуализм в наиболее заметную черту нашего времени. Этот результат особенно ударил по гуманитарным наукам, так как он осуждает тонкий анализ и пропагандирует излишнюю приверженность «здравому смыслу» - тирании доксы и экономической выгоды, - банальным эгоистическим интересам. В этом контексте «теория» потеряла свой статус, а от нее часто отмахиваются как от своего рода фантазии или нарциссического каприза. Соответственно, поверхностная форма неоэмпиризма , которая зачастую сводится всего лишь к сбору данных, стала методологической нормой в гуманитарных исследованиях. 

Проблема метода заслуживает серьезного рассмотрения: после официального конца идеологий и в свете достижений нейро-, эволюционных и биогенетических наук можем ли мы относится к силе теоретической интерпретации с тем же почтением, которого она удостоилась после Второй мировой войны?

Collapse )

Постмодернизм умер?

Во многих сетевых дискуссиях я встречаюсь с решительными высказыванием:  «постмодернизм умер». Решительность этих высказываний я могу объяснить только тем, что в 90-х годах, когда он был в России в моде, он вызывал такое раздражение, что теперь многие, кого он тогда раздражал, рады объявить о своей победе « в конечном итоге». Между тем, лично мне очевидно, что постмодернизм не умер, а растворился в воздухе, которым мы дышим, не обращая внимание на столь важную примесь. Просто вышло из моды слово. Но многие произведения литературы, начиная с романов Пелевина,  обладают свойствами, которые в 90-х годах критика и литературоведение опознала бы как «постмодернистские», а теперь вероятно обошлась бы без этого термина, но дело ведь не в слове.

Collapse )

Новое отношение к трудолюбию

В ХХ веке была традиция восхищения трудолюбием ученых "отдающих всего себя науке". Но в наше время стало ясно, что людям умственно труда (тем, кто сидит у компьютеров), трудолюбием хвастаться не пристало, поскольку просидеть "за клавой"  стопятьсот часов - дело, в целом, простое, во всяком случае, доступное очень многим и отнюдь не гениям.  А рядом сидят их дети и другие бездельники, которые не трудятся, но уже готовы просидеть "в смартфоне" все 25 часов в сутки без сна - и нельзя сказать, что это "совсем другое", ибо ведь труд - это пребывание в определенной среде, а среда у папы, который сидит за планшетом "по делу" и у сына, который сидит за планшетом без дела довольно одинаковая. И хотя дарвинисты и говорят, что мы слезли с ветки в дикой природе, но сидеть за планшетом для миллионов оказалось удивительно органично.

О процессоцентричном труде

Очень важная составляющая нашей культуры – труд, сомнительный по своим результатам, может быть даже никому не нужный, но очень ценный для тех, кто им занят, и при этом (что закономерно) претендующий на поддержку третьих лиц, вовсе не являющихся потребителями результатом этого труда. Этот труд можно назвать «процессоцентричным», в том смысое, что процесс в нем важнее результата. Самый банальный пример: ребенок подходит к взрослому: смотри какого мишу/кисю я нарисовал!», а нарисовал он плохо, но взрослый же это не скажет, он скажет – ну, наоборот. 

А во взрослом мире тысячи деятелей разных искусств, и сотни культурных институций объясняют обществу: их надо поддержать, не потому что их читают, смотрят, слушают, а потому, что надо поддерживать культуру как процесс - в целом важно чтобы вот, художник сидел и рисовал, писатель сидел и писал, а кто прочтет и нужно ли, чтобы кто-то прочел - остается не вполне ясным.

Более сложный случай – зрелища, потребитель у которых безусловно есть, но которые не могут переложить все издержки своего существования на этого потребителя. Например, театр или футбол. Вопрос: должны ли несколько десятов миллионов налогоплательщиков помогать получать особое удовольствие нескольким сотням тысяч театралов? Но тут вступает опять в силу риторика «поддержи культуру как процесс». 

Collapse )