Колебаться вместе с линией партии

В знаменитом английском сериале «Да, г-н министр» есть знаменательный диалог, в котором Хамфри, постоянного заместителя министра (то есть человека, который руководит министерством при всех партиях и правительствах) называют «нравственной пустышкой», поскольку у него нет убеждений, на что Хамфри отвечает, что не может их себе позволить, иначе он должен был бы верить то в приватизацию, то в национализацию, а кто-то ведь должен проводить государственную политику? Мне тут интересно, что даже в Англии, где все правила игры понятны, где политика меняется на 180 градусов, а чиновники остаются - и тут еще их ругательски ругают. А у нас? Есть некое предубеждение, что человек присоединяется к властному курсу якобы через «искренние убеждения», и хотя о многих известно, что вовсе нет, но все вокруг играют в игру, будто верят что сторонник власти – нет, не верит, но пытается показать, что верит. А мы эту игру разоблачаем. И если правящий курс меняется, то все его сторонники должны - что? Умереть, подать в отставку, забиться в щели, убить себя от стенку от стыда – потому что ведь курс у нас меняется как? Не как в Англии, ушли тори, пришли виги. У нас открывается новая истина. Выясняется ложность старой истины. Как написано романе Дм. Быкова «Списанные» «теперь мы гордимся тем, чего раньше стыдились». И значит ты со своими старыми убеждениями либо посмешище и урод, либо – лицемер, колеблющийся вместе с линией партии, меняющий убеждения, которых - сюрприз! - у тебя на самом деле нет, джентльмены, нас разоблачили. Таким образом, в нашей публичной, медийной, интеллектуальной сфере господствует принцип «победитель забирает все» («проигравший теряет все»), о котором Фукуяма (применительно к политике) пишет как о чрезвычайно вредном для демократии, поскольку он побуждает правящую партию любой ценой оставаться у власти. Публичное торжество дискурса: «я честно не уверен в правильности правящего курса, у меня нет своего мнения, я просто делаю свою работу» было бы для нас некоторым прогрессом. Такой подход я иногда встречал у наших бывалых, но умных чиновников, однако у них это часто имело несколько «сталинский» оттенок, в смысле: ну решение же принято, а против силы не попрешь. Говорю «умных», потому что дураки из последних слабых сил имитируют убеждения. Проблема в том, что позиция «исполнителя без убеждений» не годится для пропаганды.

"В круге первом" и "Волшебная гора"

Думаю о параллелях между «В круге первом» Солженицына и «Волшебной горой».  Общее, конечно – тема «закрытого заведения», и если санаторий у Манна – метафора предвоенной Европы, то шарашка у Солженицына - вполне может быть названа метафорой всего сталинского СССР, и именно потому, что это не лагерь и не воля, а нечто среднеарифметическое между ними. Но боле всего сближают два текста фигуры спорщиков, воплощающих идейные полюса – Рубин и Сологдин в «Круге», Сеттемббрини и Нафта в «Горе». То, что у спорщиков  Солженицына есть конкретные прототипы (Лев Копелев и Дмитрий Панин) ничего не значит, ибо их идеологии не индивидуальны, это более чем надличные силы. Но что характерно - у Солженицына нет аналога Сеттембрини, воплощающего классический либерализм. В «Волшебной горе» либерализму противопоставлены одновременно два полюса радикализма того времени: странная амбивалентная фигура еврея-иезуита Нафты символизирует одновременно марксизм и традиционализм, все крайности и всю любовь к насилию, свойственные эпохе, он прославляет одновременно и средневековые пытки и революцию. Спорщики Солженицына, коммунист Рубин и реакционный романтик Сологдин как раз и поделили между собой две ипостаси Нафты. Рубин, как и Нафта, еврей, Сологдин, как и Нафта, католик. Нержин, альтер-эго самого Солженицына, в романе мог бы еще двинуться навстречу Сеттебрини, но реальный Солженицын скорее перешел на позиции Сологдина, тем более что и прототип последнего, Дмитрий Панин, двинулся ему, навстречу перейдя из католицизма в православие.

Collapse )

«В круге первом»

Солженицын, на мой взгляд, очень похож на любимого мной Марка Алданова, и для этого есть две причины - одна литературная, вторая бытийная. Литературная причина заключается в том, что оба они ориентировались на Толстого, то есть не на Достоевского, а тут уж коготок увяз – и за ним весь ряд Фурье: Пушкин, Пастернак, чай, собака. В каторжной теме здесь слышен скорее тон «Воскресенья», чем «Записок из Мертвого дома». И очень важно, что все трое, Толстой, Алданов и Солженицын - психологи-рационалисты, они создают рациональные модели личностей своих персонажей, они нудно объясняют их мотивировки, в спорах персонажи никогда не позволяют себе «достоевской» апелляции к невыразимому божественному или глубинному парадоксальному своего сердца. У эмоций персонажей всегда есть понятное «почему». Эта психология, идущая от Теофраста, Монтеня, Ларошфуко, но обходящаяся без де Сада и Фрейда. 

Вторая же, бытийственная причина заключается в том, что и Солженицын и Марк Алданов в оценке всех водоворотов ХХ века были потрясены не столько их жестокостью, сколько абсурдностью, что для завзятых рационалистов конечно закономерно. Когда Алданов в романе «Живи как хочешь» противопоставил мировому злу идущий от Декарта рационализм, то спалил всю банду (то есть признался в том, в чем ни Толстой, ни Солженицын никогда не признавались).

О культуре как иерархии

Размышляю над выступлением Авдотьи Смирновой на Гайдаровском форуме, где она сказала, что культура «в моем понимании этого слова» - в опасности, поскольку культура – это иерархия, в основе культуры лежит уважение к экспертизе, к людям «у которых я спрашиваю, как мне думать», и сейчас все это размывается системой когда каждый блогер в поле вирусолог. Прежде всего: дело не Смирновой, ибо ту же концепцию «культура - это иерархия» защищали, скажем, и Ортега-и-Гассет в «Восстании масс», и Бердяева в «Философии неравенства». И мне ли Смирнову не понять, мне же практически столько же лет, сколько ей, я тоже из лампового ХХ века, и к тому же живу журналистикой, а мое сословие всегда наживалось на иерархическом разделении пишущих и читающих. Но что-то мне мешает присоединиться, и, прежде всего (конечно дурацкое) соображение, что так же, как «по общему убеждению» сталинисты (якобы) думают, что они «в те времена» были бы скорее чекистами, чем репрессированными, так и те, кто защищает идею «культуры-иерархии» тоже в душе сознают, что они скорее головы из телевизора, чем зрители – и это относится и к Смирновой, и к Ортега-и-Гассету, и к Бердяеву, хотя не все они выступали по ТВ в буквальном смысле. Эфирное телевидение, которое сделало для всей России известным лицо Смирновой, лишь в третью очередь укрепляет культурные иерархии, а в первую и вторую оно создает иерархии иной природы, тут ТВ близко к механизмам власти, которые делают «главным экспертом» то Лысенко, то доктора Мясникова. Свобода высказывания размывает ведь и такие искусственные монополии тоже. А с другой стороны, в стоматологии, и всех других областях, прагматическая сторона которых на поверхности, с авторитетом экспертизы ничего не происходит. «Размывается» (по словам Смирновой) она там, где эффективность экспертизы действительно вызывает сомнений – это, с одной стороны, всякое гуманитарное, а с другой стороны и врачи не всегда умеют вылечить. Что касается сетевых вирусологов - так ли уже плохо, что люди усваивают научно-популярные знания из разных источников и транслируют их? Лучше, пусть все смотрят в рот теледоктору Мясникову? Ну и наконец, людей можно понять, ибо, как сказал Виктор Пелевин, «Когда человека долго кормят рекламой, экспертизой и событиями дня, у него возникает желание самому побыть брендом, экспертом и новостью.»

О постправде

Есть религиозные люди, которые отрицают дарвиновскую эволюцию и еще какие-нибудь научные концепции. Они могут вступать в споры со сторонниками этих концепций (для того и есть «научная апологетика»), но куда более эффективным инструментом будет создание особого социального пространства, где аргументы противников не действуют, или даже неизвестны. Тут нет ничего нового и  специфичного для религии, издавна сторонники разных сильных «нарративов» создают свои сообщества, в которые не проникает критика противников, а если проникает - то как вакцина, в ослабленном виде, исключительно в целях создания идейного иммунитета. Марксизм, вероятно, является самым ярким примером светского варианта такого пространства. О значении религиозного сообщества для поддержания веры хорошо написал П.Бергер в книге «Священная завеса». В этой связи эпоха «постправды» в сущности не значит ничего кроме как навязчивое обнажение этой социальной технологии. В ХХ веке неверующие ученые не встречались часто с креационистами и антидарвинистами и могли в своем кругу полагать, что те обитают где-то там, в маргинальных и антинаучных местах. Теперь же Интернет един, каналы коммуникации перемешиваются и всякий активный Интернет-пользователь регулярно попадает в пространства где, - кто бы мог подумать!  - не признаются Очевидные Факты. Я глубоко убежден, что лозунг «эпоха постправды» не знаменует никакого ущерба истине, но означает исключительно обнажение, выявления на свет  издавна существующего феномена игнорирования Чужой Правды.

О суде

Думаю о том, какое значение понятие суда (учреждения, органа правосудия) занимает в мышлении и риторике. Как часто высказываются так, как будто суд должен окончательно разрешить сомнения, установить истину, поставить последнюю точку над i, стать единственно возможным справедливым возмездием - одним словом стать Судом с большой буквы, в высоком и символическом смысле. Как часто можно услышать, что мы можем иметь только мнения а окончательно вину – или что там? – должен установить суд, «не будем бежать впереди паровоза подождем следствия и суда», не будем забывать о презумпции невиновности, якобы не мы, а только суд может – а что он может? Как будто в суде не работают те же люди. Как будто мы не знаем, какими недостатками обладает российская судебная система. Но человеческое мышление не может обойтись без некой «трансцендентальной» инстанции, на которую можно сослаться, передав ей решение всех неразрешимых проблем. Раньше такой инстанцией часто бывало будущее, «коммунизм». Некогда Достоевский написал сатиру на «Современник», приписав его сотрудникам следующие слова: «Когда нас кто-нибудь припрет к стене и вообще во всех тех случаях, когда потребуется дать мнение точное и положительное, мы тотчас же объявим, что всё объяснится, «когда наступят новые экономические отношения»; затем несколько точек, и дело в шляпе.. — Гм! Милая идейка, тем более что ее можно употреблять решительно во всяком случае».  Разумеется валят на Бога, на суд потомков, на условные «Нюрнберг» и «Гаагу», но Богу, по крайней мере, можно приписать всеведение и неизреченную мудрость, чего нельзя сделать в отношении реальных юридических инстанций. Любопытно то, что в современном дискурсе иногда слышится намек, что суд дает истину не в гносеологическом, а в юридическом смысле и если мы считаем позитивными ценностями правовое государство и правовое мышление, мы не то чтобы верим в безгрешность суда, но мы обязаны полагаться на него как на источник истины. Это игра, которая может приносить пользу в эпоху формирования правового государства и совершенствовании правосудия, но бессмысленна в наше время. 

О подарках. Посленовогодние размышления.

 Обычай дарить подарки создает колоссальный спрос на не очень нужные вещи. Этот парадокс связан с разделением приобретения и пользования:  приобретает вещь даритель, а пользоваться (или не пользоваться) должен одариваемый. Праздники, дни рождения и корпоративные события порождают огромный оборот предметов, никому не нужных и никем не используемых. Это явление можно назвать мнимым или фиктивным спросом, хотя на его удовлетворение тратятся отнюдь не мнимые ресурсы. Нечто отдаленно сходное существует в сфере производства контента: публикаторы (СМИ, издательства, сайты) порождают спрос на тексты, которые вовсе не обязательно будут прочитаны и который отнюдь не тождественен читательскому спросу. Зайдите в любой магазин «Подарки» - он наполнен вещами, на которых как будто крупными буквами написано: «Они никому и не зачем не нужны», и все же их порой покупают, ибо они обслуживают определенные социальные отношения. Возможно, здесь есть генеалогическая связь с традицией потлачей и жертвоприношений, когда ценности уничтожались, сжигались – что разумеется со временем подталкивало использовать в этих разорительных обрядах вещи похуже, например отдавать богам наименее ценные части туши животного. Замечательное слово «безделушка» в современно контексте играет новыми красками. Вывод: подарки должны быть съедобными, алкогольными или денежными.

Проблема директора НИИ

Внимательное читая советские литературные произведения, посвященные науке, и обращая внимание, какие именно социальные коллизии кажутся писателям наиболее важными, можно прийти к выводу, что важнейшим – а может быть и самым главным – недостатком советской системы организации научных исследований было отсутствие особой профессии научного менеджера, так что руководители  научных учреждений набирались из числа ученых с заслугами, а вознаграждением научных заслуг считалась административная карьера, при этом даже заняв административный пост, ученый продолжал сохранять репутацию и статус исследователя. У этой системы было меньшей мере три негативных последствия: 1) многие выдающиеся исследователи были вынуждены уменьшать свою эффективность или даже забрасывать науку под грузом административных обязанностей, 2) руководители научных организаций вынуждены были симулировать свою научную активность,  например присваивая достижения своих подчиненных, вынуждая их ссылаться на себя или брать себя в соавторы и наконец, 3) руководители теряли объективность, оценивая достижения подчиненных в зависимости от того, как они соответствуют их собственным направлениям и теориям (часто устаревшим - поскольку директор занимался ими еще до занятия своего руководящего поста).

Проблема отбраковки идеалов

Главной проблемой практических производных от континентальной философии (включая русскую религиозную философию) заключается в том, что в этой парадигме не было не только разработано, но даже тематизировано представление о механизме "отбора" и "отбраковки" всевозможных идеалов, идеализаций и гениальных интуиций. Огромное количество существующей в нашем культурном пространстве вариантов практической, моральной, религиозной, политической, эстетической философии исходит из скрытого предположения, что всякий тщательно продуманный идеал не случаен, что он так или иначе является ступенью к Великой Истине, и в такой подход не вмещается реальное положение дел: ежегодно создается множество самых разных идеалов, противоречащих друг другу чуть-чуть или серьезно и ведущих в самые разные стороны.   Встретившись с посторонним идеалом, мыслитель "русско-германского" разлива будет его проклинать или, в лучшем случае принижать, объяснять, что это в ту же сторону, но второго сорта, в то время как интересы развития мысли требовали бы какой-то проверки или арбитража

Контрреволюция и вырождение

 Перечитываю роман Л. Леонова «Скутаревский» (1932) – вероятно, первый в русской литературе роман, в котором описывается деятельность научно-исследовательского института (хотя, если быть придирчивым, возможно первенство надо отдать «Скандалисту» В. Каверина). Но «Скутаревский», роман отнюдь не только о науке, искусственный по языку и чудовищный по содержанию, он еще о «классовых битвах» (это из аннотаций советских времен), и создавая линию противостояния между «старыми» и «новыми» людьми,, Леонов неожиданно (для меня как читателя), решил воспользоваться темой, которая в России была модной лет за 20-30 до времени написания романа: тему декаданса, тему вырождения, физических пороков и наследственных болезней, которую муссировали символисты, и иными способом , главный русский ницшеанец Горький, тему которую иногда поднимали входе противостояния, условно говоря , круга «Знания» и круга «Весов».

В «Скутаревском» на одном полюсе, полюсе добра (и здоровья) - девушки-физкультурницы.

Collapse )