Новое отношение к трудолюбию

В ХХ веке была традиция восхищения трудолюбием ученых "отдающих всего себя науке". Но в наше время стало ясно, что людям умственно труда (тем, кто сидит у компьютеров), трудолюбием хвастаться не пристало, поскольку просидеть "за клавой"  стопятьсот часов - дело, в целом, простое, во всяком случае, доступное очень многим и отнюдь не гениям.  А рядом сидят их дети и другие бездельники, которые не трудятся, но уже готовы просидеть "в смартфоне" все 25 часов в сутки без сна - и нельзя сказать, что это "совсем другое", ибо ведь труд - это пребывание в определенной среде, а среда у папы, который сидит за планшетом "по делу" и у сына, который сидит за планшетом без дела довольно одинаковая. И хотя дарвинисты и говорят, что мы слезли с ветки в дикой природе, но сидеть за планшетом для миллионов оказалось удивительно органично.

О процессоцентричном труде

Очень важная составляющая нашей культуры – труд, сомнительный по своим результатам, может быть даже никому не нужный, но очень ценный для тех, кто им занят, и при этом (что закономерно) претендующий на поддержку третьих лиц, вовсе не являющихся потребителями результатом этого труда. Этот труд можно назвать «процессоцентричным», в том смысое, что процесс в нем важнее результата. Самый банальный пример: ребенок подходит к взрослому: смотри какого мишу/кисю я нарисовал!», а нарисовал он плохо, но взрослый же это не скажет, он скажет – ну, наоборот. 

А во взрослом мире тысячи деятелей разных искусств, и сотни культурных институций объясняют обществу: их надо поддержать, не потому что их читают, смотрят, слушают, а потому, что надо поддерживать культуру как процесс - в целом важно чтобы вот, художник сидел и рисовал, писатель сидел и писал, а кто прочтет и нужно ли, чтобы кто-то прочел - остается не вполне ясным.

Более сложный случай – зрелища, потребитель у которых безусловно есть, но которые не могут переложить все издержки своего существования на этого потребителя. Например, театр или футбол. Вопрос: должны ли несколько десятов миллионов налогоплательщиков помогать получать особое удовольствие нескольким сотням тысяч театралов? Но тут вступает опять в силу риторика «поддержи культуру как процесс». 

Collapse )

О книге Эрнеста Фёгелина «Новая наука политики»

Книга издана издательством «Владимир Даль» в серии «Политическая теология», ибо является образцом весьма  любимой в России игры ума – описания политической реальности в религиозных терминах. Главная мысль книги – все важнейшие политические движения Нового времени, включая марксизм и фашизм являются вариантами гностицизма. Термин «гностицизм» Фёгелин толкует особым образом: это попытка вывести из эмпирической реальности те ожидания трансцендентного,  которые в «нормальном случае» являются предметом веры. Говоря коротко, гностицизм есть «ложная имманентизация христианского эсхатона» (красиво сказано). Гностицизм, по Фёгелину, есть массовая интеллектуальная ошибка, совершаемая людьми, которым  гносеологически неприемлема вера. Основателем европейского гностицизма является Иоахим Флорский с его теорией трех эпох и «Третьего завета» - по его образцу многие мыслители начали делить историю на эпохи и выделять в будущем «решающую эпоху». Важно время написания книги Фёгелина - после войны, вследствие чего он считал  тоталитарные идеологии вершиной развития и в то же время доказательством несомненного упадка западной цивилизации, идущего со времен Средневековья. Многие высказывания Фёгелина делают его примером классического т.ск. местровского, католического, консерватизма, и само применение им богословской терминологии к политике не случайно: Фёгелин говорит, что ученый не должен пользоваться ненаучными понятиями, выработанными политическими движениями для самоописания, но политический ученый не может подняться вообще выше общего уровня развития человечества, т.о. ученый должен быть на уровне максимальной «дифференциации», достигнутой в нашей цивилизации- а это как разу уровень христианской католической культуры, ура, товарищи. Именно это дает точку отсчета для критики политических движений, и Фёгелин отдельно подвергает пространной (но, на мой вкус, логически уязвимой) критике известную идею Макса Вебера о том, что наука не связана с ценностями – если не иметь возможность критиковать политические теории, пишет Фёгелин, то такая наука бесполезна. Автор предисловия В. В.Прокопенко пишет, разумеется, что книга Фёгелина – важнейшее произведение политической философии ХХ века, но мне кажется это свойственная исследователям аберрация.

Наука о том, как быть услышанным

Поскольку внимание становится (уже стало) важнейшим из ресурсов, то важнейшей наукой становится социология внимания - изучение факторов, обеспечивающих, чтобы ваши слова услышали, чтобы ваш текст будет прочитан, видео увидено, а пост пролайкан. Пока у нас (широкой публики) - лишь кустарные эмпирические наблюдения. Но ясно, что  качество месседжа (гениальность текста, важность новости) – порою важное, но не единственное, и часто не необходимое условие услышанности. Тут играет множество обстоятельств, которые бы хорошо изучать языком сетевой теории Латура – в которой вещь помогает вещи. Есть статусы, которые как бы гарантируя качество месседжа раньше своего месседжа («Профессор Гарварда»). Значение имеет влиятельность говорящего, его способность к действию (любые слова главы государства по умолчанию интереснее). А.Д. Сахаров не стал бы, кем он стал в правозащите и политике, если бы не был академиком и отцом водородной бомбы. Г.Каспаров не встал бы на трибуну перед протестными митингами, если бы не был чемпионом мира. Почему  имеет значения политические высказывания известного актёра? Вот именно поэтому. Это слова – плюс еще что-то. «В его раскрутку вложили» - это работает не всегда и не универсально, но иногда и как-то работает , просто не надо считать эту форму универсальным ключом к успеху, это тоже всего лишь один из факторов, наряду с многими. Тем более интересно: судьба имени и репутации после прекращения внешней подпитки раскрутки (Дугин как кейс). Талант писателя имеет значения, но талант конвертируется в славу тоже через какие-то социально-структурные опосредования: талантливый автор встретился с правильной редакцией, с правильными лидерами мнения, попал в машину генерации славы в нужный момент через нужную дырку (тут есть и просто удача). Наличие конкурентов в данный момент в этом месте. Очень все интересно. И общий вывод: слова важны, но нужно чтобы их сопровождали бессловесные механизмы власти. Потому что добрым словом и пистолетом… 

Колебаться вместе с линией партии

В знаменитом английском сериале «Да, г-н министр» есть знаменательный диалог, в котором Хамфри, постоянного заместителя министра (то есть человека, который руководит министерством при всех партиях и правительствах) называют «нравственной пустышкой», поскольку у него нет убеждений, на что Хамфри отвечает, что не может их себе позволить, иначе он должен был бы верить то в приватизацию, то в национализацию, а кто-то ведь должен проводить государственную политику? Мне тут интересно, что даже в Англии, где все правила игры понятны, где политика меняется на 180 градусов, а чиновники остаются - и тут еще их ругательски ругают. А у нас? Есть некое предубеждение, что человек присоединяется к властному курсу якобы через «искренние убеждения», и хотя о многих известно, что вовсе нет, но все вокруг играют в игру, будто верят что сторонник власти – нет, не верит, но пытается показать, что верит. А мы эту игру разоблачаем. И если правящий курс меняется, то все его сторонники должны - что? Умереть, подать в отставку, забиться в щели, убить себя от стенку от стыда – потому что ведь курс у нас меняется как? Не как в Англии, ушли тори, пришли виги. У нас открывается новая истина. Выясняется ложность старой истины. Как написано романе Дм. Быкова «Списанные» «теперь мы гордимся тем, чего раньше стыдились». И значит ты со своими старыми убеждениями либо посмешище и урод, либо – лицемер, колеблющийся вместе с линией партии, меняющий убеждения, которых - сюрприз! - у тебя на самом деле нет, джентльмены, нас разоблачили. Таким образом, в нашей публичной, медийной, интеллектуальной сфере господствует принцип «победитель забирает все» («проигравший теряет все»), о котором Фукуяма (применительно к политике) пишет как о чрезвычайно вредном для демократии, поскольку он побуждает правящую партию любой ценой оставаться у власти. Публичное торжество дискурса: «я честно не уверен в правильности правящего курса, у меня нет своего мнения, я просто делаю свою работу» было бы для нас некоторым прогрессом. Такой подход я иногда встречал у наших бывалых, но умных чиновников, однако у них это часто имело несколько «сталинский» оттенок, в смысле: ну решение же принято, а против силы не попрешь. Говорю «умных», потому что дураки из последних слабых сил имитируют убеждения. Проблема в том, что позиция «исполнителя без убеждений» не годится для пропаганды.

"В круге первом" и "Волшебная гора"

Думаю о параллелях между «В круге первом» Солженицына и «Волшебной горой».  Общее, конечно – тема «закрытого заведения», и если санаторий у Манна – метафора предвоенной Европы, то шарашка у Солженицына - вполне может быть названа метафорой всего сталинского СССР, и именно потому, что это не лагерь и не воля, а нечто среднеарифметическое между ними. Но боле всего сближают два текста фигуры спорщиков, воплощающих идейные полюса – Рубин и Сологдин в «Круге», Сеттемббрини и Нафта в «Горе». То, что у спорщиков  Солженицына есть конкретные прототипы (Лев Копелев и Дмитрий Панин) ничего не значит, ибо их идеологии не индивидуальны, это более чем надличные силы. Но что характерно - у Солженицына нет аналога Сеттембрини, воплощающего классический либерализм. В «Волшебной горе» либерализму противопоставлены одновременно два полюса радикализма того времени: странная амбивалентная фигура еврея-иезуита Нафты символизирует одновременно марксизм и традиционализм, все крайности и всю любовь к насилию, свойственные эпохе, он прославляет одновременно и средневековые пытки и революцию. Спорщики Солженицына, коммунист Рубин и реакционный романтик Сологдин как раз и поделили между собой две ипостаси Нафты. Рубин, как и Нафта, еврей, Сологдин, как и Нафта, католик. Нержин, альтер-эго самого Солженицына, в романе мог бы еще двинуться навстречу Сеттебрини, но реальный Солженицын скорее перешел на позиции Сологдина, тем более что и прототип последнего, Дмитрий Панин, двинулся ему, навстречу перейдя из католицизма в православие.

Collapse )

«В круге первом»

Солженицын, на мой взгляд, очень похож на любимого мной Марка Алданова, и для этого есть две причины - одна литературная, вторая бытийная. Литературная причина заключается в том, что оба они ориентировались на Толстого, то есть не на Достоевского, а тут уж коготок увяз – и за ним весь ряд Фурье: Пушкин, Пастернак, чай, собака. В каторжной теме здесь слышен скорее тон «Воскресенья», чем «Записок из Мертвого дома». И очень важно, что все трое, Толстой, Алданов и Солженицын - психологи-рационалисты, они создают рациональные модели личностей своих персонажей, они нудно объясняют их мотивировки, в спорах персонажи никогда не позволяют себе «достоевской» апелляции к невыразимому божественному или глубинному парадоксальному своего сердца. У эмоций персонажей всегда есть понятное «почему». Эта психология, идущая от Теофраста, Монтеня, Ларошфуко, но обходящаяся без де Сада и Фрейда. 

Вторая же, бытийственная причина заключается в том, что и Солженицын и Марк Алданов в оценке всех водоворотов ХХ века были потрясены не столько их жестокостью, сколько абсурдностью, что для завзятых рационалистов конечно закономерно. Когда Алданов в романе «Живи как хочешь» противопоставил мировому злу идущий от Декарта рационализм, то спалил всю банду (то есть признался в том, в чем ни Толстой, ни Солженицын никогда не признавались).

О культуре как иерархии

Размышляю над выступлением Авдотьи Смирновой на Гайдаровском форуме, где она сказала, что культура «в моем понимании этого слова» - в опасности, поскольку культура – это иерархия, в основе культуры лежит уважение к экспертизе, к людям «у которых я спрашиваю, как мне думать», и сейчас все это размывается системой когда каждый блогер в поле вирусолог. Прежде всего: дело не Смирновой, ибо ту же концепцию «культура - это иерархия» защищали, скажем, и Ортега-и-Гассет в «Восстании масс», и Бердяева в «Философии неравенства». И мне ли Смирнову не понять, мне же практически столько же лет, сколько ей, я тоже из лампового ХХ века, и к тому же живу журналистикой, а мое сословие всегда наживалось на иерархическом разделении пишущих и читающих. Но что-то мне мешает присоединиться, и, прежде всего (конечно дурацкое) соображение, что так же, как «по общему убеждению» сталинисты (якобы) думают, что они «в те времена» были бы скорее чекистами, чем репрессированными, так и те, кто защищает идею «культуры-иерархии» тоже в душе сознают, что они скорее головы из телевизора, чем зрители – и это относится и к Смирновой, и к Ортега-и-Гассету, и к Бердяеву, хотя не все они выступали по ТВ в буквальном смысле. Эфирное телевидение, которое сделало для всей России известным лицо Смирновой, лишь в третью очередь укрепляет культурные иерархии, а в первую и вторую оно создает иерархии иной природы, тут ТВ близко к механизмам власти, которые делают «главным экспертом» то Лысенко, то доктора Мясникова. Свобода высказывания размывает ведь и такие искусственные монополии тоже. А с другой стороны, в стоматологии, и всех других областях, прагматическая сторона которых на поверхности, с авторитетом экспертизы ничего не происходит. «Размывается» (по словам Смирновой) она там, где эффективность экспертизы действительно вызывает сомнений – это, с одной стороны, всякое гуманитарное, а с другой стороны и врачи не всегда умеют вылечить. Что касается сетевых вирусологов - так ли уже плохо, что люди усваивают научно-популярные знания из разных источников и транслируют их? Лучше, пусть все смотрят в рот теледоктору Мясникову? Ну и наконец, людей можно понять, ибо, как сказал Виктор Пелевин, «Когда человека долго кормят рекламой, экспертизой и событиями дня, у него возникает желание самому побыть брендом, экспертом и новостью.»

О постправде

Есть религиозные люди, которые отрицают дарвиновскую эволюцию и еще какие-нибудь научные концепции. Они могут вступать в споры со сторонниками этих концепций (для того и есть «научная апологетика»), но куда более эффективным инструментом будет создание особого социального пространства, где аргументы противников не действуют, или даже неизвестны. Тут нет ничего нового и  специфичного для религии, издавна сторонники разных сильных «нарративов» создают свои сообщества, в которые не проникает критика противников, а если проникает - то как вакцина, в ослабленном виде, исключительно в целях создания идейного иммунитета. Марксизм, вероятно, является самым ярким примером светского варианта такого пространства. О значении религиозного сообщества для поддержания веры хорошо написал П.Бергер в книге «Священная завеса». В этой связи эпоха «постправды» в сущности не значит ничего кроме как навязчивое обнажение этой социальной технологии. В ХХ веке неверующие ученые не встречались часто с креационистами и антидарвинистами и могли в своем кругу полагать, что те обитают где-то там, в маргинальных и антинаучных местах. Теперь же Интернет един, каналы коммуникации перемешиваются и всякий активный Интернет-пользователь регулярно попадает в пространства где, - кто бы мог подумать!  - не признаются Очевидные Факты. Я глубоко убежден, что лозунг «эпоха постправды» не знаменует никакого ущерба истине, но означает исключительно обнажение, выявления на свет  издавна существующего феномена игнорирования Чужой Правды.

О суде

Думаю о том, какое значение понятие суда (учреждения, органа правосудия) занимает в мышлении и риторике. Как часто высказываются так, как будто суд должен окончательно разрешить сомнения, установить истину, поставить последнюю точку над i, стать единственно возможным справедливым возмездием - одним словом стать Судом с большой буквы, в высоком и символическом смысле. Как часто можно услышать, что мы можем иметь только мнения а окончательно вину – или что там? – должен установить суд, «не будем бежать впереди паровоза подождем следствия и суда», не будем забывать о презумпции невиновности, якобы не мы, а только суд может – а что он может? Как будто в суде не работают те же люди. Как будто мы не знаем, какими недостатками обладает российская судебная система. Но человеческое мышление не может обойтись без некой «трансцендентальной» инстанции, на которую можно сослаться, передав ей решение всех неразрешимых проблем. Раньше такой инстанцией часто бывало будущее, «коммунизм». Некогда Достоевский написал сатиру на «Современник», приписав его сотрудникам следующие слова: «Когда нас кто-нибудь припрет к стене и вообще во всех тех случаях, когда потребуется дать мнение точное и положительное, мы тотчас же объявим, что всё объяснится, «когда наступят новые экономические отношения»; затем несколько точек, и дело в шляпе.. — Гм! Милая идейка, тем более что ее можно употреблять решительно во всяком случае».  Разумеется валят на Бога, на суд потомков, на условные «Нюрнберг» и «Гаагу», но Богу, по крайней мере, можно приписать всеведение и неизреченную мудрость, чего нельзя сделать в отношении реальных юридических инстанций. Любопытно то, что в современном дискурсе иногда слышится намек, что суд дает истину не в гносеологическом, а в юридическом смысле и если мы считаем позитивными ценностями правовое государство и правовое мышление, мы не то чтобы верим в безгрешность суда, но мы обязаны полагаться на него как на источник истины. Это игра, которая может приносить пользу в эпоху формирования правового государства и совершенствовании правосудия, но бессмысленна в наше время.