О культуре как иерархии

Размышляю над выступлением Авдотьи Смирновой на Гайдаровском форуме, где она сказала, что культура «в моем понимании этого слова» - в опасности, поскольку культура – это иерархия, в основе культуры лежит уважение к экспертизе, к людям «у которых я спрашиваю, как мне думать», и сейчас все это размывается системой когда каждый блогер в поле вирусолог. Прежде всего: дело не Смирновой, ибо ту же концепцию «культура - это иерархия» защищали, скажем, и Ортега-и-Гассет в «Восстании масс», и Бердяева в «Философии неравенства». И мне ли Смирнову не понять, мне же практически столько же лет, сколько ей, я тоже из лампового ХХ века, и к тому же живу журналистикой, а мое сословие всегда наживалось на иерархическом разделении пишущих и читающих. Но что-то мне мешает присоединиться, и, прежде всего (конечно дурацкое) соображение, что так же, как «по общему убеждению» сталинисты (якобы) думают, что они «в те времена» были бы скорее чекистами, чем репрессированными, так и те, кто защищает идею «культуры-иерархии» тоже в душе сознают, что они скорее головы из телевизора, чем зрители – и это относится и к Смирновой, и к Ортега-и-Гассету, и к Бердяеву, хотя не все они выступали по ТВ в буквальном смысле. Эфирное телевидение, которое сделало для всей России известным лицо Смирновой, лишь в третью очередь укрепляет культурные иерархии, а в первую и вторую оно создает иерархии иной природы, тут ТВ близко к механизмам власти, которые делают «главным экспертом» то Лысенко, то доктора Мясникова. Свобода высказывания размывает ведь и такие искусственные монополии тоже. А с другой стороны, в стоматологии, и всех других областях, прагматическая сторона которых на поверхности, с авторитетом экспертизы ничего не происходит. «Размывается» (по словам Смирновой) она там, где эффективность экспертизы действительно вызывает сомнений – это, с одной стороны, всякое гуманитарное, а с другой стороны и врачи не всегда умеют вылечить. Что касается сетевых вирусологов - так ли уже плохо, что люди усваивают научно-популярные знания из разных источников и транслируют их? Лучше, пусть все смотрят в рот теледоктору Мясникову? Ну и наконец, людей можно понять, ибо, как сказал Виктор Пелевин, «Когда человека долго кормят рекламой, экспертизой и событиями дня, у него возникает желание самому побыть брендом, экспертом и новостью.»

О постправде

Есть религиозные люди, которые отрицают дарвиновскую эволюцию и еще какие-нибудь научные концепции. Они могут вступать в споры со сторонниками этих концепций (для того и есть «научная апологетика»), но куда более эффективным инструментом будет создание особого социального пространства, где аргументы противников не действуют, или даже неизвестны. Тут нет ничего нового и  специфичного для религии, издавна сторонники разных сильных «нарративов» создают свои сообщества, в которые не проникает критика противников, а если проникает - то как вакцина, в ослабленном виде, исключительно в целях создания идейного иммунитета. Марксизм, вероятно, является самым ярким примером светского варианта такого пространства. О значении религиозного сообщества для поддержания веры хорошо написал П.Бергер в книге «Священная завеса». В этой связи эпоха «постправды» в сущности не значит ничего кроме как навязчивое обнажение этой социальной технологии. В ХХ веке неверующие ученые не встречались часто с креационистами и антидарвинистами и могли в своем кругу полагать, что те обитают где-то там, в маргинальных и антинаучных местах. Теперь же Интернет един, каналы коммуникации перемешиваются и всякий активный Интернет-пользователь регулярно попадает в пространства где, - кто бы мог подумать!  - не признаются Очевидные Факты. Я глубоко убежден, что лозунг «эпоха постправды» не знаменует никакого ущерба истине, но означает исключительно обнажение, выявления на свет  издавна существующего феномена игнорирования Чужой Правды.

О суде

Думаю о том, какое значение понятие суда (учреждения, органа правосудия) занимает в мышлении и риторике. Как часто высказываются так, как будто суд должен окончательно разрешить сомнения, установить истину, поставить последнюю точку над i, стать единственно возможным справедливым возмездием - одним словом стать Судом с большой буквы, в высоком и символическом смысле. Как часто можно услышать, что мы можем иметь только мнения а окончательно вину – или что там? – должен установить суд, «не будем бежать впереди паровоза подождем следствия и суда», не будем забывать о презумпции невиновности, якобы не мы, а только суд может – а что он может? Как будто в суде не работают те же люди. Как будто мы не знаем, какими недостатками обладает российская судебная система. Но человеческое мышление не может обойтись без некой «трансцендентальной» инстанции, на которую можно сослаться, передав ей решение всех неразрешимых проблем. Раньше такой инстанцией часто бывало будущее, «коммунизм». Некогда Достоевский написал сатиру на «Современник», приписав его сотрудникам следующие слова: «Когда нас кто-нибудь припрет к стене и вообще во всех тех случаях, когда потребуется дать мнение точное и положительное, мы тотчас же объявим, что всё объяснится, «когда наступят новые экономические отношения»; затем несколько точек, и дело в шляпе.. — Гм! Милая идейка, тем более что ее можно употреблять решительно во всяком случае».  Разумеется валят на Бога, на суд потомков, на условные «Нюрнберг» и «Гаагу», но Богу, по крайней мере, можно приписать всеведение и неизреченную мудрость, чего нельзя сделать в отношении реальных юридических инстанций. Любопытно то, что в современном дискурсе иногда слышится намек, что суд дает истину не в гносеологическом, а в юридическом смысле и если мы считаем позитивными ценностями правовое государство и правовое мышление, мы не то чтобы верим в безгрешность суда, но мы обязаны полагаться на него как на источник истины. Это игра, которая может приносить пользу в эпоху формирования правового государства и совершенствовании правосудия, но бессмысленна в наше время. 

О подарках. Посленовогодние размышления.

 Обычай дарить подарки создает колоссальный спрос на не очень нужные вещи. Этот парадокс связан с разделением приобретения и пользования:  приобретает вещь даритель, а пользоваться (или не пользоваться) должен одариваемый. Праздники, дни рождения и корпоративные события порождают огромный оборот предметов, никому не нужных и никем не используемых. Это явление можно назвать мнимым или фиктивным спросом, хотя на его удовлетворение тратятся отнюдь не мнимые ресурсы. Нечто отдаленно сходное существует в сфере производства контента: публикаторы (СМИ, издательства, сайты) порождают спрос на тексты, которые вовсе не обязательно будут прочитаны и который отнюдь не тождественен читательскому спросу. Зайдите в любой магазин «Подарки» - он наполнен вещами, на которых как будто крупными буквами написано: «Они никому и не зачем не нужны», и все же их порой покупают, ибо они обслуживают определенные социальные отношения. Возможно, здесь есть генеалогическая связь с традицией потлачей и жертвоприношений, когда ценности уничтожались, сжигались – что разумеется со временем подталкивало использовать в этих разорительных обрядах вещи похуже, например отдавать богам наименее ценные части туши животного. Замечательное слово «безделушка» в современно контексте играет новыми красками. Вывод: подарки должны быть съедобными, алкогольными или денежными.

Проблема директора НИИ

Внимательное читая советские литературные произведения, посвященные науке, и обращая внимание, какие именно социальные коллизии кажутся писателям наиболее важными, можно прийти к выводу, что важнейшим – а может быть и самым главным – недостатком советской системы организации научных исследований было отсутствие особой профессии научного менеджера, так что руководители  научных учреждений набирались из числа ученых с заслугами, а вознаграждением научных заслуг считалась административная карьера, при этом даже заняв административный пост, ученый продолжал сохранять репутацию и статус исследователя. У этой системы было меньшей мере три негативных последствия: 1) многие выдающиеся исследователи были вынуждены уменьшать свою эффективность или даже забрасывать науку под грузом административных обязанностей, 2) руководители научных организаций вынуждены были симулировать свою научную активность,  например присваивая достижения своих подчиненных, вынуждая их ссылаться на себя или брать себя в соавторы и наконец, 3) руководители теряли объективность, оценивая достижения подчиненных в зависимости от того, как они соответствуют их собственным направлениям и теориям (часто устаревшим - поскольку директор занимался ими еще до занятия своего руководящего поста).

Проблема отбраковки идеалов

Главной проблемой практических производных от континентальной философии (включая русскую религиозную философию) заключается в том, что в этой парадигме не было не только разработано, но даже тематизировано представление о механизме "отбора" и "отбраковки" всевозможных идеалов, идеализаций и гениальных интуиций. Огромное количество существующей в нашем культурном пространстве вариантов практической, моральной, религиозной, политической, эстетической философии исходит из скрытого предположения, что всякий тщательно продуманный идеал не случаен, что он так или иначе является ступенью к Великой Истине, и в такой подход не вмещается реальное положение дел: ежегодно создается множество самых разных идеалов, противоречащих друг другу чуть-чуть или серьезно и ведущих в самые разные стороны.   Встретившись с посторонним идеалом, мыслитель "русско-германского" разлива будет его проклинать или, в лучшем случае принижать, объяснять, что это в ту же сторону, но второго сорта, в то время как интересы развития мысли требовали бы какой-то проверки или арбитража

Контрреволюция и вырождение

 Перечитываю роман Л. Леонова «Скутаревский» (1932) – вероятно, первый в русской литературе роман, в котором описывается деятельность научно-исследовательского института (хотя, если быть придирчивым, возможно первенство надо отдать «Скандалисту» В. Каверина). Но «Скутаревский», роман отнюдь не только о науке, искусственный по языку и чудовищный по содержанию, он еще о «классовых битвах» (это из аннотаций советских времен), и создавая линию противостояния между «старыми» и «новыми» людьми,, Леонов неожиданно (для меня как читателя), решил воспользоваться темой, которая в России была модной лет за 20-30 до времени написания романа: тему декаданса, тему вырождения, физических пороков и наследственных болезней, которую муссировали символисты, и иными способом , главный русский ницшеанец Горький, тему которую иногда поднимали входе противостояния, условно говоря , круга «Знания» и круга «Весов».

В «Скутаревском» на одном полюсе, полюсе добра (и здоровья) - девушки-физкультурницы.

Collapse )

А эсеры лучше?

Немного альтернативной истории. От людей левых взглядов иногда можно услышать мнение, что проигравшие в ходе русской революции социалистические партии - эсеры, меньшевики и т.д. - были бы более приемлемой альтернативой большевикам. У меня нет особого мнения, но я понимаю вот что: об этом нельзя судить, глядя на постреволюционные события, когда большевики оказались карателями, а эсеры жертвами. Вообще и человек, и партия до и после прихода к власти - это совершенно разные политические субъекты. Если бы большевики по какой-то случайности не совершили переворота, то было бы крайне трудно, почти невозможно увидеть в них тот таящийся потенциал инфернального, который проявился в итоге. А те предвестия "великого ужаса", которые и были бы - ну хотя бы дурной характер Ленина и Сталина - не были бы исследованы и не привлекли бы к себе внимание. Также очевидно, что когда в стране исчезла легитимность правительства и развалился госаппарт, то и для удержания власти и тем более для проведения радикальные реформ слишком соблазнительна и ясна необходимость террора - эта логика действовала и на якобинцев, и на большевиков.  Так что - нет, мы не знаем, сильно ли лучше была бы диктатура эсеров.

О романе Дмитрия Захарова "Средняя Эдда"

За что мы любим городское фэнтези? За то, что оно обещает: у нашей жизни есть дополнительное, волшебное измерение, что есть еще что-то кроме этой опостылевшей реальности. В детстве мечтаешь, что в зарослях кустарника прячется домовенок как в мультфильме. Герой «Средней Эдды» между делом говорит: хотелось бы, чтобы хотя бы что-нибудь из ЭТОГО оказалось правдой, ну хотя бы рептилоиды. И сначала кажется, что «Средняя Эдда» об ЭТОМ, тем более что темой романа является самая магическая часть нашего городского ландшафта: граффити. Они ведь цветные, резко выделяющиеся на сером фоне магаполиса, часто не контролируемые никакими властями и коммунальными службами, внезапно появляющиеся и исчезающие, часто уже выглядящие как окна в иные миры. Нужно лишь совсем немного, чтобы представить: это действительно Порталы. Или хотя бы магические «пентакли» и «иероглифы». Но это кажется лишь сначала, а потом оказывается…

Collapse )

Необходимость внеопытного

Философия не может - и далеко не всегда хочет - подорвать веру в объективное существование независимых от нас вещей, но она может разобрать, что собственно значит само понятие "существования", и тут всегда выясняется, что оно состоит в значительной степени субъективных элементов.  Тщательная инвентаризация того. что же именно нам дано неизменно приводит к идеализму, что повлияло на репутацию Гуссерля. Сам он потратил много слов, на то, чтобы доказать "внепартийность" феноменологии, что феномен - это и есть сама вещь как таковая, но у позднейших авторов стало модным разоблачать идеализм основателя феноменологии- "вопреки его собственным заявлениям". Такова расплата за опору на данность. К данности всегда надо добавить неданное, недоказуемое, принимаемое через "прыжок веры" или через "постулирование" - вещь-в-себе. Вот в чем разница между эмпириокритицизмом и интуитивизмом Лосского? Мах говорил: вещи есть наш опыт, Лосский говорил: наш опыт и есть вещи. Казалось бы одно и тоже, но Лоский допускал что у вещей есть еще "бытие-в-себе", которое однако внеопытно.

Нравится
Комментировать
Поделиться