Про книгу Эдгара Морена "О сложностности"

 Некоторым разочарование обернулось чтение сборника эссе французского философа и социолога Эдгара Морена «О сложностности», который я взялся читать благодаря рекламе теории сложностности, устроенной д.ф.н В.Аршиновым и Леонид Жуков (Leonid Zhukov). Эта теория, которая разрабатывалась Мореном в 1970-90-х годах, должна была выработать некие единые концептуальные подходы к описанию тех сверхсложных реалиий, на которые вышли науки к концу ХХ века. Морен много рассуждает о взаимосвязанности всего во всем, о том, что элемент содержит в себе в зародыше всю систему (клетка-ДНК), о самоорганизующихся системах, о системах, зависящих от среды, (само-эко-организация), об индвидуальности, непредсказуемости взаимосвязи порядка и хаоса («хаосмосе»), о необходимости теорий, охватывающий и объект и субъекта наблюдения; все это умно, но единой теории все-таки не складывается, и в общем об этой «сложностности» можно сказать то же, что сам Морен говорит о холизме: это полиэтиленовый пакет, в котором хранятся разные разрозненные знания. Главная проблема теории Морена в том, что самые продвинутые его концепты - самоорганизующиеся системы, субъектность – родились либо в биологии, либо в каких-то учениях о человеке, но за прошедшие десятилетия так и не было выработано подходов, которые перенесли бы эти концепты за пределы мест их рождения; нет теории атома как организма и нет биологии, включающей в себя учение о биологе как создателе биологии. Эти концепты так и не стали универсальными. Морен был рад соединить теорию субъекта в философии и др гуманитарных дисциплинах с теорией наблюдателя в квантовой физике, но квантовая физика за прошедшие десятилетия скорее была склонна редуцировать фактор наблюдателя чем искать мосты к философии. Между тем, без претензии на универсальность теория сложностности (как она предстает в этом сборнике) оказывается скорее как популярное изложение некоторых концепций некоторых разрозненных наук, а также некоторых благопожеланий по их развитию. Ну а критика Мореном неправильных, упрощенных подходов, поскольку она касается больше Аристотеля и Декарта, имеет скорее историческое значение.

Эксплуатация и инкорпорирование

Елена Иваницкая подняла в своей ленте старый, «вечный» вопрос - можно ли сказать, что СССР как колониальная империя эксплуатировал подвластные союзные республки или наоборот. Вопрос это чрезвычайно сложный, во-первых потому что на поверхности нет нужных цифр; во вторых если бы цифры и были, они не обязательно были бы показательны, потому что советская статистика не всегда обладает рациональным экономическим смыслом – хотя бы из-за часто произвольного ценообразования; а в третьих…
В широком, социально-философском, а не экономическом смысле «эксплуатация» подвластных территорий заключалась в том, что они «мобилизовывались» и включались в единый организм советской экономики, выполняя возложенные на них высшей властью функции. Если классические ранние колонизаторы, подобно паразитам, высасывали из колоний соки, то Советский Союз, как хищник, съевший жертву целиком, «инкорпорировал», «инвольтировал» ее, делал частью своего тела. Что в итоге?
Ну, например, А.Н. Яковлев, работавший в послевоенной Латвии вспоминал, что латыши не хотели, чтобы у них развивали тяжелую промышленность, и предпочли бы приоритетное развитие агропрома (жрать захотели, свиньи). Но, помимо их воли им были «навязаны» инвестиции на индустрию.
Тут возможна аналогия: также так же навязываются инвестиции жителям территорий, протестующих против строительства у них мусорного полигона или нефтеперерабатывающего завода – хотя вместе с инвестициями им навязываются и дополнительные рабочие места и повышение уровня зарплат, но не все укладывается в цифры.
В современной западной экономической науки такие ситуации описывают через понятия «экстерналий»- то есть побочных положительных или отрицательных последствий экономической активности.
В продвинутых западных экономиках имеются механизмы улавливания экстерналий и превращения их цифры. Прежде всего два таких механизма: 1) цены на недвижимость, которые, например падают из-за появившегося рядом нефтеперерабатывающего завода; 2) судебные процессы о компенсации нанесенного ущерба - который, как мы знаем все изобретательнее придумывается задним числом.
Но окончательный баланс экстерналий не подведет никто.

"Преодоление" приватности сознания

Откуда вообще  берется уверенность в том, что приватные опыты разных людей совпадают или по крайней мере сходны? 

1. Суждение о чужом приватном опыте мы выносим, исходя из поведения другого человека. По сути - из попыток другого своим телом (именно телом) прямо или косвенно рассказать о своем приватном опыте.

2. И тут выясняется, что содержание нашего сознания крайне неоднородно по отношению к возможности рассказать о нем языком тела. То, на что можно указать пальцем - более транслируемо, чем то, на что нельзя показать. Для человека, способного к звукоподражанию, звук более транслируем, чем цвет (вот если бы мы были хамелеонами!). В этом (и только в этом) смысле можно говорить что разные составляющие нашего приватного опыта имеют разную теперь транслируемости вовне - а значит и как бы раз разную степень приватности (разумеется, это не отменяет абсолютную приватность сознания).

Collapse )

Наука и насилие. О романе Вл. Маканина "Прямая линия"

Впечатлил роман В. Маканина «Прямая линия» - это его первый роман, 1965 года. Роман о молодом ученом, стандартная тема 60-х, но он  резко отличается от всех романах о науке той эпохи (Каверина, Дудинцева, Гранина, Крона, Стругацких, Савченко). И, прежде всего, что бросается в глаза - и сейчас, думаю, куда сильнее, чем полвека назад, в год публикации – мы видим общество, полное рубцов и следов опосредованного присутствия насилия, войны и ее производных. Это общество глубоко травмированное и живущее буквально на «грани нервного срыва». Подоплекой тут служат довольно жуткие воспоминания героя о военном детстве - о голоде, о поедании павших лошадей, о том как дети воровали гнилые овощи, а потом избивали друг друга, деля добычу, как взрослые били детей, попавшихся на воровстве, как сторож случайно застрелил мальчика, воровавшего на бахче, как соседи повесили собачку главного героя за то, что она помяла их курицу, как отец сгорел в танке и т.д. и т.п. Но вот герой стал математиком и работает в московском НИИ, но НИИ связан военными, половина сотрудников в погонах, их расчеты связаны с испытаниями ракет на полигонах, ракеты взрываются, каждый взрыв - в голодной еще, в сущности, стране - стоит миллионов, в институтском жаргоне это называется «разнести миллиончик», в конце концов взрыв ракеты убивает несколько человек и героя как предполагаемого автора ошибочных расчетов должны отдать под суд. В лаборатории царствует жуткая старуха Зорич (имени колхоза «Заря коммунизма»?) которая помыкает всеми, включая начальство, поскольку усвоила умение говорить от имени советской власти и совести, каждый разговор превращает в чистку и проработку , вмешивается в чужую личную жизни, доносит на героя. Параллельно же взрывам ракет на полигоне идет карибский кризис, Москва натурально в ужасе, в предвкушении ядерного удара, фронтовики хорохорятся, пьют  и вспоминают переправу через Днепр, другие просто боятся, а народ, как бы и новости не слушает, но инстинктивно выстраивается в очереди и покупает соль пудами (тема гречки не раскрыта). Когда же героя должны отдать под суд, он не то чтобы пугается- испугаться бы мог благополучный человек- он впадает в некое экзистенциальное состояние, осознавая, что он. «последыш войны» - с самого начала был обречен и должен был погибнуть, его начинают бомбардировать воспоминания детства, среди которых само важное- как он , воруя на овощебазе, застрял в печной трубе, во мраке - современный читатель легко угадает в этом травматический пренатальный опыт,  но наверное в 1965 году об этом не думали, трудов Грофа еще не было. 

Collapse )

О Толстовстве. Под впечатлением "Трех разговоров" В. Соловьева.

   Для меня стало удивительным откровением то, что "Три разговора" - самое известное, и наверное, самое позднее произведение Владимира Соловьева  иногда называемое его завещанием, по сути посвящено критике толстовства (что для толстовства наверное и лестно). Разумеется, самым известным фрагментом "Трех разговоров" является "Повесть об антихристе", в которой Антихрист предстает прежде всего автором некой теории о пути человечества к счастью,  когда я читал "Повесть"отдельно, то думал, что это прежде всего намек на Маркса, Розанов иронически сравнивал  антигероя Соловьева с министром финансов Канкрином (тоже публицистом на темы благосостояния), но в контексте "Разговоров" видно, что это может быть отчасти и Толстой - тем более, что повесть вводится в повествование чтобы смутить и обратить  в бегство  персонажа-толстовца ("Князя"), а заодно порассуждать что толстовцы - может вообще служат не Богу, а Антихристу- разумеется, по глупости.  Очень любопытно, что сам Толстой (или слово "толстовство") ни в предисловии, ни в самом тексте "Трех разговоров" не упоминается, его представителем является некий молодой Князь (ну да, вместо старого графа), и на него набрасываются все остальные персонажи, они с ним убедительно спорят, они злословят  за его спиной, называя дураком, они смущают его, хорошо ответить Князь не может, да ему автор и не особенно дает ему  много отвечать - но сам факт фокусировки внимания на "слабом противнике" выдает что слабость его меньше чем проговаривается.  Да, опровергая теорию ненасилия персонаж-генерал рассказывает что самым христианским поступком в его жизни было убийство 1000 человек артиллерией (разумеется негодяев). 

Collapse )

О корнях мировоззрений

 Меня спросили, как можно называть Н. "умным", если у него были "такие взгляды". Я полагаю, что исходные установки мировоззрения связаны не с интеллектом а с эмоциональными предпочтениями, и воспитанием. Интеллект у пристрастных людей- например богословов- нужен для обслуживания исходных установок. Когда интеллект сильный, но не критический, он не занимается собственными основаниями. Представим дискуссию между сторонниками свободной рыночной и плановой экономики (или что-нибудь в этом роде). Позиция каждого будет аргументирована чрезвычайна рационально, но сам выбор той  или другой позиции вполне возможно был совершен помимо этой аргументации. Иррациональность этих позиций проявляется не в отсутствии рациональных оснований, их как раз множество и эмоциональная приверженность тем или иным взглядам побуждает искать все новые основания; она проявляется прежде всего в глухоте к аргументам противоположной стороны, в использовании режима диалога для монологической пропаганды  и в сокрытости мотивов этого.

День победы в "Инвест-Форсайте"

"Инвест-Форсайт" хорошо подготовился к Дню Победы. В эти дни на нашем сайте  опубликованы:

1. Статья Елена Скворцова о системе распределения товаров и ценообразовании в СССР во время войны.

2. Интервью с историком Павлом Поляном об экономике и власти под немецкой оккупацией.

3. Интервью с главным редактором "Дилетанта" Виталием Дымарским.

4. Статья Антон Первушин (Anton Pervushin) о том, как война повлияла на советский образ будущего. 

5. Рецензия Елена Иваницкая на книгу историка И.Быстровой "Ленд-лиз для СССР".

6. Интервью с социологом Григорием Юдиным о разных типах отношения к Дню Победы в нашем общественном сознании.

7. И на десерт - статья Василий Владимирский о теме войны в отечественной фантастике.


Мужское и женское (на примере Брома и Валенте)

На примере романов Брома «Крампус» и Валенте «Бессмертный» можно провести семинар на тему «чем мужская проза отличается от женской». Ибо романы до известной степени сходны. Оба они – остросюжетные фентези на материалах национального фольклора. Оба начинаются с того, главного героя некая демоническая сила по мимо его воли волочет в приключение.

Но есть нюансы.

У мужчины Брома и герой- мужчина, у которого по ходу действия друзей больше чем подруг.

У женщины Валенте разумеется, героиня, у которой подруг больше чем друзей.

В свое время Мишель Фуко писал о естественнонаучных сочинения 18 века, что они написаны существом, у которого из всех органов чувств есть только зрение, да и то черно-белое. Вот мужчина, как фукианский энциклопедист, пользуется в основном черно-белым зрением. Слух у него просыпается, когда он берет гитару, а про осязание вспоминает, когда его ранят или пытают. Кроме боли ничего интересного в сфере осязания нет.

У Валенте весь роман построен на множестве нюансов всех органов чувств, включая разные внутренние телесные ощущение, много тошноты и ощущения желудка как особого органа чувств множество оттенков вкуса поцелуя, делаются предположения о вкусе дождя с точки зрения птицы, со множеством метафор, пытающихся передать разные оттенки чувственных ощущений, а также цепочек ассоциаций между ощущениями. 

Collapse )

Позднесоветский фундамент

Наш нынешний российский политический и общественный строй антропологически есть конечно «отыгрывание» позднесоветской эпохи и позднесоветского человека. 

Почему "антропологически"? Ну прежде всего потому, что когда в 90-х годах разрушились институты, системы и идеологии, вымерли профессии и остановились предприятия, схема советской жизни как «память металла» осталась только в головах людей – чтобы проявляться и восстанавливаться там, где это оказывалось возможным. 

Не хотим говорить о «советском человеке» - можем говорить о тех представлениях и навыках, которые вдолблены в подсознание моего поколения. 

Collapse )

О кинематографизации литературы

Важнейшая тенденция художественной литературы - ее «кинематографизация», когда романы пишутся как «готовые сценарии». Тут, вероятно действует несколько причин. Во-первых, писатели вынуждены признать что кинематограф – особенно американский – выработал и отработал оптимальные схемы привлечения внимания зрителей/читателей. Во-вторых, литература вынуждена принимать во внимание интересы читателей, чьи вкусы воспитаны скорее «Стартреком», чем «Войной и миром». В-третьих, писатели – сознательно или нет - готовятся к экранизациям своих литературных произведений как в финансовом смысле наилучшим эпизодам своей литературной карьеры.

Отдельной проблемой является не подражание кинематографу, а растущее число упоминаний его, современный вариант игры с читателем в «культуру», в цитаты и аллюзии. Но важно то, что словесность издавна стояла перед коллизией – как описывать прежде всего визуальный мир невизуальными средствами. Обычным разрешением этой коллизии было использование стандартизированных, шаблонных визуальных образов, с которыми – на словах –  можно проводить сравнение, отсюда богатая палитра названий цвета, производных от плодов и растений («вишневый», «розовый»). Ну а кинематограф – это целая индустрия шаблонных визуальных образов, и теперь, чтобы описать внешность персонажа, его  можно сравнить с популярным актером – тем более, что писатель может быть действительно хочет, чтобы этот актер, или этот киногерой («Джек Воробей») «играл» бы в его романе.

Collapse )