August 25th, 2014

Предсказанный ХХ век

Одна из неразгаданных(для меня) загадок российской истории заключается в том, как славянофилы XIX века смогли предсказать возникший в XX веке феномен возглавляемого СССР «социалистического лагеря».

Судите сами.

Данилевский в книге «Россия и Европа» в сущности очертил границы будущей Организации Варшавского договора.

Константин Леонтьев в книге «Византизм и славянства» и других своих произведениях предсказал, что после крушения буржуазного общества возникнет новая форма усиленной зависимости человека от государства, «феодализм будущего», «нового корпоративного принудительного закрепощения человеческих обществ», «нового рабства».

Наконец, Достоевский в «Дневнике писателя», предсказал, что русский народ еще скажет миру некое «новое слово», которое и объединит славянские народы, и произведет огромное, сопоставимое с самим христианство, влияние на западную культуру, причем, не берясь определить содержание этого грядущего учения, Достоевский явно намекнул на некоторые его свойство: оно будет явно антибуржуазным, и оно будет как-то связано с общинным строем русского народа.

Проще всего объяснить пророчество Данилевского — он просто оценивал возможности максимальной геополитической экспансии России: Германию она вряд ли могла захватить, а Балканы- вполне.

Пророчество Леонтьева возникло в обстановке крайне жесткой критике , направленной против тогдашних версий европейского социализма, и в частности марксизма- тогда и Бакунин, и Достоевский говорили бы, что победа маркосва социализма обернулась бы жесточайшей полицейской диктатурой, и по-видимому, эта мысль уже в конце XIX века была если не банальной, то известной- при том, что сам Маркс иногда критиковал идею всеобщей этатизации как «бисмарковский социализм». Это значит, что сама структура социально-политического дискурса была такова, что усиление государства и подчинения государству всех общественных структур представлялась как довольно вероятный и легко представимый сценарий будущего — и Леонтьева отличала от других «социальных футурологов» той эпохи лишь его «жестокость» - он не боялся новых форм рабства и повторил это прогноз даже не без некоторой доброжелательности.

Самое интересное — это мессианистское пророчество о «новом слове», то есть мысль, что «русская идея» имеет не только национальное, но и мировое (и прежде всего общеславянская), «экспортное» значение, что она может превратиться в исток мировой духовной революции, аналогичной учреждению новой религии. Это пророчество сбылось в форме, которое бы сами славянофилы никогда бы не приняли — ибо в качестве, «нового слова» миру было предложено совершенно неоригинальное, не русское, антирелигиозное и антиправославное, «жидовское» и буржуазное- марксистское учение — то есть прямо противоположное тому, что прогнозировал Достоевский и его единомышленники. Тем не менее- Россия действительно стала драйвером потрясшего мир идеологического движения, и это движение действительно быо антбуржуазным, и в некотором смысле соответствующим понятию общинности — именно поэтому Бердяев как «дважды два» установил ближайшее родство большевизма с русским мессианизмом.

Таким образом, славянофилы, предсказывая появление «всемирной русской идеи» действительно точно описали некоторые важные структурные моменты предстоящего - мирового масштаба - идеологического потрясения. Они точно вымерили, что Россия обладает потенциалом не только военно-политической, но и идеологической экспансии. Они определили, какого рода новая концепция могла бы быть орудием такой экспансии, то есть они определили «линию раскола» в западной культуре, вдоль которой мог бы быть нанесен удар некоего нарождающегося «нового ислама». Но они ошиблись в том, что Россия сможет породить этот новый ислам самостоятельно. Однако, имея возможность стать центром мирового идейного бурления, Россия легко заимствовала первый попавший подходящий концептуальный инструмент, чтобы провозгласить себя его главным хранителем — как раньше Россия была главным хранителем византийского православия.

Мы видим тут уникальный пример того, как может быть предсказана форма, но не содержание ожидаемого идейного переворота.