О подарках. Посленовогодние размышления.

 Обычай дарить подарки создает колоссальный спрос на не очень нужные вещи. Этот парадокс связан с разделением приобретения и пользования:  приобретает вещь даритель, а пользоваться (или не пользоваться) должен одариваемый. Праздники, дни рождения и корпоративные события порождают огромный оборот предметов, никому не нужных и никем не используемых. Это явление можно назвать мнимым или фиктивным спросом, хотя на его удовлетворение тратятся отнюдь не мнимые ресурсы. Нечто отдаленно сходное существует в сфере производства контента: публикаторы (СМИ, издательства, сайты) порождают спрос на тексты, которые вовсе не обязательно будут прочитаны и который отнюдь не тождественен читательскому спросу. Зайдите в любой магазин «Подарки» - он наполнен вещами, на которых как будто крупными буквами написано: «Они никому и не зачем не нужны», и все же их порой покупают, ибо они обслуживают определенные социальные отношения. Возможно, здесь есть генеалогическая связь с традицией потлачей и жертвоприношений, когда ценности уничтожались, сжигались – что разумеется со временем подталкивало использовать в этих разорительных обрядах вещи похуже, например отдавать богам наименее ценные части туши животного. Замечательное слово «безделушка» в современно контексте играет новыми красками. Вывод: подарки должны быть съедобными, алкогольными или денежными.

Проблема директора НИИ

Внимательное читая советские литературные произведения, посвященные науке, и обращая внимание, какие именно социальные коллизии кажутся писателям наиболее важными, можно прийти к выводу, что важнейшим – а может быть и самым главным – недостатком советской системы организации научных исследований было отсутствие особой профессии научного менеджера, так что руководители  научных учреждений набирались из числа ученых с заслугами, а вознаграждением научных заслуг считалась административная карьера, при этом даже заняв административный пост, ученый продолжал сохранять репутацию и статус исследователя. У этой системы было меньшей мере три негативных последствия: 1) многие выдающиеся исследователи были вынуждены уменьшать свою эффективность или даже забрасывать науку под грузом административных обязанностей, 2) руководители научных организаций вынуждены были симулировать свою научную активность,  например присваивая достижения своих подчиненных, вынуждая их ссылаться на себя или брать себя в соавторы и наконец, 3) руководители теряли объективность, оценивая достижения подчиненных в зависимости от того, как они соответствуют их собственным направлениям и теориям (часто устаревшим - поскольку директор занимался ими еще до занятия своего руководящего поста).

Проблема отбраковки идеалов

Главной проблемой практических производных от континентальной философии (включая русскую религиозную философию) заключается в том, что в этой парадигме не было не только разработано, но даже тематизировано представление о механизме "отбора" и "отбраковки" всевозможных идеалов, идеализаций и гениальных интуиций. Огромное количество существующей в нашем культурном пространстве вариантов практической, моральной, религиозной, политической, эстетической философии исходит из скрытого предположения, что всякий тщательно продуманный идеал не случаен, что он так или иначе является ступенью к Великой Истине, и в такой подход не вмещается реальное положение дел: ежегодно создается множество самых разных идеалов, противоречащих друг другу чуть-чуть или серьезно и ведущих в самые разные стороны.   Встретившись с посторонним идеалом, мыслитель "русско-германского" разлива будет его проклинать или, в лучшем случае принижать, объяснять, что это в ту же сторону, но второго сорта, в то время как интересы развития мысли требовали бы какой-то проверки или арбитража

Контрреволюция и вырождение

 Перечитываю роман Л. Леонова «Скутаревский» (1932) – вероятно, первый в русской литературе роман, в котором описывается деятельность научно-исследовательского института (хотя, если быть придирчивым, возможно первенство надо отдать «Скандалисту» В. Каверина). Но «Скутаревский», роман отнюдь не только о науке, искусственный по языку и чудовищный по содержанию, он еще о «классовых битвах» (это из аннотаций советских времен), и создавая линию противостояния между «старыми» и «новыми» людьми,, Леонов неожиданно (для меня как читателя), решил воспользоваться темой, которая в России была модной лет за 20-30 до времени написания романа: тему декаданса, тему вырождения, физических пороков и наследственных болезней, которую муссировали символисты, и иными способом , главный русский ницшеанец Горький, тему которую иногда поднимали входе противостояния, условно говоря , круга «Знания» и круга «Весов».

В «Скутаревском» на одном полюсе, полюсе добра (и здоровья) - девушки-физкультурницы.

Collapse )

А эсеры лучше?

Немного альтернативной истории. От людей левых взглядов иногда можно услышать мнение, что проигравшие в ходе русской революции социалистические партии - эсеры, меньшевики и т.д. - были бы более приемлемой альтернативой большевикам. У меня нет особого мнения, но я понимаю вот что: об этом нельзя судить, глядя на постреволюционные события, когда большевики оказались карателями, а эсеры жертвами. Вообще и человек, и партия до и после прихода к власти - это совершенно разные политические субъекты. Если бы большевики по какой-то случайности не совершили переворота, то было бы крайне трудно, почти невозможно увидеть в них тот таящийся потенциал инфернального, который проявился в итоге. А те предвестия "великого ужаса", которые и были бы - ну хотя бы дурной характер Ленина и Сталина - не были бы исследованы и не привлекли бы к себе внимание. Также очевидно, что когда в стране исчезла легитимность правительства и развалился госаппарт, то и для удержания власти и тем более для проведения радикальные реформ слишком соблазнительна и ясна необходимость террора - эта логика действовала и на якобинцев, и на большевиков.  Так что - нет, мы не знаем, сильно ли лучше была бы диктатура эсеров.

О романе Дмитрия Захарова "Средняя Эдда"

За что мы любим городское фэнтези? За то, что оно обещает: у нашей жизни есть дополнительное, волшебное измерение, что есть еще что-то кроме этой опостылевшей реальности. В детстве мечтаешь, что в зарослях кустарника прячется домовенок как в мультфильме. Герой «Средней Эдды» между делом говорит: хотелось бы, чтобы хотя бы что-нибудь из ЭТОГО оказалось правдой, ну хотя бы рептилоиды. И сначала кажется, что «Средняя Эдда» об ЭТОМ, тем более что темой романа является самая магическая часть нашего городского ландшафта: граффити. Они ведь цветные, резко выделяющиеся на сером фоне магаполиса, часто не контролируемые никакими властями и коммунальными службами, внезапно появляющиеся и исчезающие, часто уже выглядящие как окна в иные миры. Нужно лишь совсем немного, чтобы представить: это действительно Порталы. Или хотя бы магические «пентакли» и «иероглифы». Но это кажется лишь сначала, а потом оказывается…

Collapse )

Необходимость внеопытного

Философия не может - и далеко не всегда хочет - подорвать веру в объективное существование независимых от нас вещей, но она может разобрать, что собственно значит само понятие "существования", и тут всегда выясняется, что оно состоит в значительной степени субъективных элементов.  Тщательная инвентаризация того. что же именно нам дано неизменно приводит к идеализму, что повлияло на репутацию Гуссерля. Сам он потратил много слов, на то, чтобы доказать "внепартийность" феноменологии, что феномен - это и есть сама вещь как таковая, но у позднейших авторов стало модным разоблачать идеализм основателя феноменологии- "вопреки его собственным заявлениям". Такова расплата за опору на данность. К данности всегда надо добавить неданное, недоказуемое, принимаемое через "прыжок веры" или через "постулирование" - вещь-в-себе. Вот в чем разница между эмпириокритицизмом и интуитивизмом Лосского? Мах говорил: вещи есть наш опыт, Лосский говорил: наш опыт и есть вещи. Казалось бы одно и тоже, но Лоский допускал что у вещей есть еще "бытие-в-себе", которое однако внеопытно.

Нравится
Комментировать
Поделиться


О "Кафедре" И.Грековой

Некоторые впечатления от повести И.Грековой «Кафедра» 

И.Грекова  чрезвычайно заинтересована в «хороших концах» своих историй; любую намечающуюся коллизию она немедленно обставляет хорошими людьми и хорошими поступками, так что ее сюжеты становятся приторно-сентиментальными, но при этом всему повествованию присуща совершенно трагическая интонация, источником которой являются темы времени и старения. Вообще, главная тема «кафедры»- старость, ущерб наносимый человеку временем, «Грабеж годов, времен разбой», а там, где речь не идет о возрасте - все равно о трагических аспектах человеческой физиологии: алкоголизм, незапланированная беременность, подруга попала под машину, жена умерла, а теща парализована.  Хорошие люди могут лишь частично смягчить физиологический трагизм бытия. Можно подумать что автор была не математик, а медик (хотя Людмила Уварова, на которую написана пародия «Красная Пашечка» тоже не была медиком). 

Ну и пара мелких замечаний. Читать эту повесть начал в ряду других произведений об ученых, вроде «Иду на грозу» Гранина и сразу видна разница. Гранин сам не был научным работником, но принял решение писать об ученых, и этого решения придерживается. И.Грекова же, сама высококвалифицированный математик, пишет о хорошо знакомой ей научно-преподавательской среде, но такой цели перед собой не ставит, и поэтому без сожалений отвлекается- на посторонних людей, любовные линии и пр и пр.

Collapse )

Оскорбление чувств и принцип свободы

Тематика "оскорбления чувств верующих" показывает, что реализация принципа "свобода одного человека кончается там, где начинается свобода другого" чрезвычайно сложно, поскольку рост человеческой чувствительности, умноженный на силу воображения и изобретательность может выявить совершенно неожиданные связи между двумя людьми, интерпретируемые одним из них как нарушение свободы и нанесение ущерба. Сам внешний вид, само существование другого могут быть невыносимыми. Считать ли нарушением моей свободы раздражающий цвет вашего костюма или соблазняющие голые ноги? Дело не только в религии. В книге Гвидо Калабрезе "Будущее экономики и права" читаем, что любая трансакция сопровождается огромным количеством "моральных экстерналий", и то, что некоторые богатеют, другим приносит невыносимые страдания. Поэтому, конечно формальное отношение к принципу "свободы другого" невозможно; каждый раз руководствуясь применимым только для данного общества, данного времени и места "здравым смыслом" приходится принимать решение: какой ущерб - например "оскорбленные чувства"- является хотя может быть и реальным, но допустимым и не компенсируемым - и во имя какого более ценного общественного блага.

Искусство про искусство

(Размышления после выставки скульптора Сарры Лебедевой). Все-таки очень много деятели искусства посвящают свое творчества другим деятелям искусства. Художники рисуют художников (также писателей и артистов) писатели пишут "Литературные портреты" и все пишут мемуары о встречах друг с другом. А сколькое есть фильмов о киносъемках! Советское государство  пыталось переключить эту индустрию на изображение "героев труда", ну, судите сами, насколько успешно. Количественно, конечно успешно. Однако сейчас расклад таков, что созданный Лебедевой скульптурный портрет Чкалова стал частью экспозиции посвященной творчеству Лебедевой, а не какого-бы то культурного комплекса о Чкалове. Тут, конечно,  велика мотивирующая роль всякого рода ( в широком смысле) искусствоведов, которые, будучи "распорядителями славы", очень ценят такое "искусство про искусство" (да, не "для" а "про"),  потому что оно для них становится не только материалом, но и одновременно источником. И в этой связи "архетипична" новелла Фаулза "Бедный Коко", в которой пришедший в дом писателя вор в гневе сжигает его рукопись, потому что она посвящена другому писателю (Пикоку), а не такому простому человеку, как он. "Больше всего его, вероятно, возмутило приложение драгоценного дара магии слова, в котором ему было отказано, всего лишь к еще одному неизвестному магу слов".  Конечно, рынок могущественнее советской власти, он заставляет писать о сыщиках и супергероях. Но если костлявая рука рынка или парторга ослабевает или отвлекается - любая деятельность стремится замкнуться на себе (например- в форме воспоминаний о самой себе).