Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

О процессоцентричном труде

Очень важная составляющая нашей культуры – труд, сомнительный по своим результатам, может быть даже никому не нужный, но очень ценный для тех, кто им занят, и при этом (что закономерно) претендующий на поддержку третьих лиц, вовсе не являющихся потребителями результатом этого труда. Этот труд можно назвать «процессоцентричным», в том смысое, что процесс в нем важнее результата. Самый банальный пример: ребенок подходит к взрослому: смотри какого мишу/кисю я нарисовал!», а нарисовал он плохо, но взрослый же это не скажет, он скажет – ну, наоборот. 

А во взрослом мире тысячи деятелей разных искусств, и сотни культурных институций объясняют обществу: их надо поддержать, не потому что их читают, смотрят, слушают, а потому, что надо поддерживать культуру как процесс - в целом важно чтобы вот, художник сидел и рисовал, писатель сидел и писал, а кто прочтет и нужно ли, чтобы кто-то прочел - остается не вполне ясным.

Более сложный случай – зрелища, потребитель у которых безусловно есть, но которые не могут переложить все издержки своего существования на этого потребителя. Например, театр или футбол. Вопрос: должны ли несколько десятов миллионов налогоплательщиков помогать получать особое удовольствие нескольким сотням тысяч театралов? Но тут вступает опять в силу риторика «поддержи культуру как процесс». 

Collapse )

О книге Эрнеста Фёгелина «Новая наука политики»

Книга издана издательством «Владимир Даль» в серии «Политическая теология», ибо является образцом весьма  любимой в России игры ума – описания политической реальности в религиозных терминах. Главная мысль книги – все важнейшие политические движения Нового времени, включая марксизм и фашизм являются вариантами гностицизма. Термин «гностицизм» Фёгелин толкует особым образом: это попытка вывести из эмпирической реальности те ожидания трансцендентного,  которые в «нормальном случае» являются предметом веры. Говоря коротко, гностицизм есть «ложная имманентизация христианского эсхатона» (красиво сказано). Гностицизм, по Фёгелину, есть массовая интеллектуальная ошибка, совершаемая людьми, которым  гносеологически неприемлема вера. Основателем европейского гностицизма является Иоахим Флорский с его теорией трех эпох и «Третьего завета» - по его образцу многие мыслители начали делить историю на эпохи и выделять в будущем «решающую эпоху». Важно время написания книги Фёгелина - после войны, вследствие чего он считал  тоталитарные идеологии вершиной развития и в то же время доказательством несомненного упадка западной цивилизации, идущего со времен Средневековья. Многие высказывания Фёгелина делают его примером классического т.ск. местровского, католического, консерватизма, и само применение им богословской терминологии к политике не случайно: Фёгелин говорит, что ученый не должен пользоваться ненаучными понятиями, выработанными политическими движениями для самоописания, но политический ученый не может подняться вообще выше общего уровня развития человечества, т.о. ученый должен быть на уровне максимальной «дифференциации», достигнутой в нашей цивилизации- а это как разу уровень христианской католической культуры, ура, товарищи. Именно это дает точку отсчета для критики политических движений, и Фёгелин отдельно подвергает пространной (но, на мой вкус, логически уязвимой) критике известную идею Макса Вебера о том, что наука не связана с ценностями – если не иметь возможность критиковать политические теории, пишет Фёгелин, то такая наука бесполезна. Автор предисловия В. В.Прокопенко пишет, разумеется, что книга Фёгелина – важнейшее произведение политической философии ХХ века, но мне кажется это свойственная исследователям аберрация.

"В круге первом" и "Волшебная гора"

Думаю о параллелях между «В круге первом» Солженицына и «Волшебной горой».  Общее, конечно – тема «закрытого заведения», и если санаторий у Манна – метафора предвоенной Европы, то шарашка у Солженицына - вполне может быть названа метафорой всего сталинского СССР, и именно потому, что это не лагерь и не воля, а нечто среднеарифметическое между ними. Но боле всего сближают два текста фигуры спорщиков, воплощающих идейные полюса – Рубин и Сологдин в «Круге», Сеттемббрини и Нафта в «Горе». То, что у спорщиков  Солженицына есть конкретные прототипы (Лев Копелев и Дмитрий Панин) ничего не значит, ибо их идеологии не индивидуальны, это более чем надличные силы. Но что характерно - у Солженицына нет аналога Сеттембрини, воплощающего классический либерализм. В «Волшебной горе» либерализму противопоставлены одновременно два полюса радикализма того времени: странная амбивалентная фигура еврея-иезуита Нафты символизирует одновременно марксизм и традиционализм, все крайности и всю любовь к насилию, свойственные эпохе, он прославляет одновременно и средневековые пытки и революцию. Спорщики Солженицына, коммунист Рубин и реакционный романтик Сологдин как раз и поделили между собой две ипостаси Нафты. Рубин, как и Нафта, еврей, Сологдин, как и Нафта, католик. Нержин, альтер-эго самого Солженицына, в романе мог бы еще двинуться навстречу Сеттебрини, но реальный Солженицын скорее перешел на позиции Сологдина, тем более что и прототип последнего, Дмитрий Панин, двинулся ему, навстречу перейдя из католицизма в православие.

Collapse )

«В круге первом»

Солженицын, на мой взгляд, очень похож на любимого мной Марка Алданова, и для этого есть две причины - одна литературная, вторая бытийная. Литературная причина заключается в том, что оба они ориентировались на Толстого, то есть не на Достоевского, а тут уж коготок увяз – и за ним весь ряд Фурье: Пушкин, Пастернак, чай, собака. В каторжной теме здесь слышен скорее тон «Воскресенья», чем «Записок из Мертвого дома». И очень важно, что все трое, Толстой, Алданов и Солженицын - психологи-рационалисты, они создают рациональные модели личностей своих персонажей, они нудно объясняют их мотивировки, в спорах персонажи никогда не позволяют себе «достоевской» апелляции к невыразимому божественному или глубинному парадоксальному своего сердца. У эмоций персонажей всегда есть понятное «почему». Эта психология, идущая от Теофраста, Монтеня, Ларошфуко, но обходящаяся без де Сада и Фрейда. 

Вторая же, бытийственная причина заключается в том, что и Солженицын и Марк Алданов в оценке всех водоворотов ХХ века были потрясены не столько их жестокостью, сколько абсурдностью, что для завзятых рационалистов конечно закономерно. Когда Алданов в романе «Живи как хочешь» противопоставил мировому злу идущий от Декарта рационализм, то спалил всю банду (то есть признался в том, в чем ни Толстой, ни Солженицын никогда не признавались).

Контрреволюция и вырождение

 Перечитываю роман Л. Леонова «Скутаревский» (1932) – вероятно, первый в русской литературе роман, в котором описывается деятельность научно-исследовательского института (хотя, если быть придирчивым, возможно первенство надо отдать «Скандалисту» В. Каверина). Но «Скутаревский», роман отнюдь не только о науке, искусственный по языку и чудовищный по содержанию, он еще о «классовых битвах» (это из аннотаций советских времен), и создавая линию противостояния между «старыми» и «новыми» людьми,, Леонов неожиданно (для меня как читателя), решил воспользоваться темой, которая в России была модной лет за 20-30 до времени написания романа: тему декаданса, тему вырождения, физических пороков и наследственных болезней, которую муссировали символисты, и иными способом , главный русский ницшеанец Горький, тему которую иногда поднимали входе противостояния, условно говоря , круга «Знания» и круга «Весов».

В «Скутаревском» на одном полюсе, полюсе добра (и здоровья) - девушки-физкультурницы.

Collapse )

Краткий конспект книги Грэма Хармана «Спекулятивный реализм: введение»


Спекулятивные реалисты- группа современных философов, работающих над проблемой прорыва к реальности вопреки корреляционизму, то есть замкнутости человека в своем мышлении.

Как направление оформилось в 2007 году в результате коворкинга, в котором участвовали Квентин Маейасу, Рэй Брассье, Йэн Грант и Грэм Харман (любопытно, что хотя трое последних — англичане, они относят себя скорее к континентальной, а не аналитической традиции). Название «с.р.»- условно, не все участники признают свое отношение к нему, но в философской литературе термин утвердился.

Позиции основателей

Рэй Брассье

Collapse )

Про книгу Эдгара Морена "О сложностности"

 Некоторым разочарование обернулось чтение сборника эссе французского философа и социолога Эдгара Морена «О сложностности», который я взялся читать благодаря рекламе теории сложностности, устроенной д.ф.н В.Аршиновым и Леонид Жуков (Leonid Zhukov). Эта теория, которая разрабатывалась Мореном в 1970-90-х годах, должна была выработать некие единые концептуальные подходы к описанию тех сверхсложных реалиий, на которые вышли науки к концу ХХ века. Морен много рассуждает о взаимосвязанности всего во всем, о том, что элемент содержит в себе в зародыше всю систему (клетка-ДНК), о самоорганизующихся системах, о системах, зависящих от среды, (само-эко-организация), об индвидуальности, непредсказуемости взаимосвязи порядка и хаоса («хаосмосе»), о необходимости теорий, охватывающий и объект и субъекта наблюдения; все это умно, но единой теории все-таки не складывается, и в общем об этой «сложностности» можно сказать то же, что сам Морен говорит о холизме: это полиэтиленовый пакет, в котором хранятся разные разрозненные знания. Главная проблема теории Морена в том, что самые продвинутые его концепты - самоорганизующиеся системы, субъектность – родились либо в биологии, либо в каких-то учениях о человеке, но за прошедшие десятилетия так и не было выработано подходов, которые перенесли бы эти концепты за пределы мест их рождения; нет теории атома как организма и нет биологии, включающей в себя учение о биологе как создателе биологии. Эти концепты так и не стали универсальными. Морен был рад соединить теорию субъекта в философии и др гуманитарных дисциплинах с теорией наблюдателя в квантовой физике, но квантовая физика за прошедшие десятилетия скорее была склонна редуцировать фактор наблюдателя чем искать мосты к философии. Между тем, без претензии на универсальность теория сложностности (как она предстает в этом сборнике) оказывается скорее как популярное изложение некоторых концепций некоторых разрозненных наук, а также некоторых благопожеланий по их развитию. Ну а критика Мореном неправильных, упрощенных подходов, поскольку она касается больше Аристотеля и Декарта, имеет скорее историческое значение.

О кинематографизации литературы

Важнейшая тенденция художественной литературы - ее «кинематографизация», когда романы пишутся как «готовые сценарии». Тут, вероятно действует несколько причин. Во-первых, писатели вынуждены признать что кинематограф – особенно американский – выработал и отработал оптимальные схемы привлечения внимания зрителей/читателей. Во-вторых, литература вынуждена принимать во внимание интересы читателей, чьи вкусы воспитаны скорее «Стартреком», чем «Войной и миром». В-третьих, писатели – сознательно или нет - готовятся к экранизациям своих литературных произведений как в финансовом смысле наилучшим эпизодам своей литературной карьеры.

Отдельной проблемой является не подражание кинематографу, а растущее число упоминаний его, современный вариант игры с читателем в «культуру», в цитаты и аллюзии. Но важно то, что словесность издавна стояла перед коллизией – как описывать прежде всего визуальный мир невизуальными средствами. Обычным разрешением этой коллизии было использование стандартизированных, шаблонных визуальных образов, с которыми – на словах –  можно проводить сравнение, отсюда богатая палитра названий цвета, производных от плодов и растений («вишневый», «розовый»). Ну а кинематограф – это целая индустрия шаблонных визуальных образов, и теперь, чтобы описать внешность персонажа, его  можно сравнить с популярным актером – тем более, что писатель может быть действительно хочет, чтобы этот актер, или этот киногерой («Джек Воробей») «играл» бы в его романе.

Collapse )

О романе Эдуарда Веркина "Звездолет с перебитым крылом".


1. В основе романа вполне структуралистское противопоставление трех вселенных: "идеальной благополучной"- и "идеальной неблагополучной" и "реальной благополучной"- точнее "Мира Подня", "Мира Парня из преисподней" и позднесоветской эпохи. Как и положено: люди Полдня физически сильнее и боеспособнее людей из преисподней (ну, как Максим Камерер), а люди из преисподней сильнее и боеспособнее советских. 

2. Веркин эксплуатирует эстетику "советского детского детектива" (условно - "Кортика") и этим напоминает "Живые и взрослые" 

Кузнецова.

3 Но в чем молодец Веркин -  в который раз разрабатывая "мир советского детства", он наконец выпячивает вперед его важнейшее свойство, как правило утаенное в других литературных источниках - скуку.  Вообще советская история - прекрасная иллюстрация мысли Шопенгауэра, что у человека две главных альтернативы - страдание или скука. И фантастическая Аня, явившаяся двум советским подросткам - в некотором смысле их галлюцинация от скуки. Во всяком случае она связана с миром научной фантастики (и по сути, и в тексте романа), которая тогда была главной реакцией на скуку.  

4. Конвертация булычевской Алисы в Аню - возможно аллюзия на аналогичную конвертацию имен при переводе "Алисы в стране чудес" Набоковым.   

5. Еще о связи с Булычевым: если писать рецензию на "Звездолет", то ее можно озаглавить "Девочка, с которой уже все случилось". 

Collapse )

О книге Алекса Мессуди "Культурная эволюция"

В тех случаях, когда объекты культуры – например языки, копии рукописей, варианты сюжетов, каменные топоры и наконечники стрел в раскопках- можно представить как наборы признаков, которые воспроизводятся обычно в неищменном виде, но иногда с искажениями и усовершенствованиями, то для моделирования их эволюции можно использовать математизированные методы филогенетических деревьев, разработанные генетиками для биологической эволюции. Результаты моделей (например индоевропейских языков) в целом подтверждают модели, построенные учеными-гуманитариями с помощью «неформальных методов». Но интереснее всего кейс, когда испытуемым предложили в реальности повторить работу средневековых писцов - друг за другом копировать рукопись средневекового стихотворения. В этом случае у ученых были точные данные о родословном древе всех вариантов текста, а затем они промоделировали развитие текста филогенетическим методом. В целом модель соответствовала реальности, но были и ошибки, которые в основном сводились к тому, что некоторые рукописи были объявлены более поздними и молодыми, чем на самом деле. Как я понимаю, дело тут в том, что модель измеряет возраст объекта количеством мутаций (искажений), а один «умелый» писец может внести столько ошибок, что хватит на два поколения более добросовестных коллег. При этом он «предугадывает» чужие ошибки – поскольку, вообще говоря, ошибки, как правило, не случайны.