Category: наука

Category was added automatically. Read all entries about "наука".

О книге Эрнеста Фёгелина «Новая наука политики»

Книга издана издательством «Владимир Даль» в серии «Политическая теология», ибо является образцом весьма  любимой в России игры ума – описания политической реальности в религиозных терминах. Главная мысль книги – все важнейшие политические движения Нового времени, включая марксизм и фашизм являются вариантами гностицизма. Термин «гностицизм» Фёгелин толкует особым образом: это попытка вывести из эмпирической реальности те ожидания трансцендентного,  которые в «нормальном случае» являются предметом веры. Говоря коротко, гностицизм есть «ложная имманентизация христианского эсхатона» (красиво сказано). Гностицизм, по Фёгелину, есть массовая интеллектуальная ошибка, совершаемая людьми, которым  гносеологически неприемлема вера. Основателем европейского гностицизма является Иоахим Флорский с его теорией трех эпох и «Третьего завета» - по его образцу многие мыслители начали делить историю на эпохи и выделять в будущем «решающую эпоху». Важно время написания книги Фёгелина - после войны, вследствие чего он считал  тоталитарные идеологии вершиной развития и в то же время доказательством несомненного упадка западной цивилизации, идущего со времен Средневековья. Многие высказывания Фёгелина делают его примером классического т.ск. местровского, католического, консерватизма, и само применение им богословской терминологии к политике не случайно: Фёгелин говорит, что ученый не должен пользоваться ненаучными понятиями, выработанными политическими движениями для самоописания, но политический ученый не может подняться вообще выше общего уровня развития человечества, т.о. ученый должен быть на уровне максимальной «дифференциации», достигнутой в нашей цивилизации- а это как разу уровень христианской католической культуры, ура, товарищи. Именно это дает точку отсчета для критики политических движений, и Фёгелин отдельно подвергает пространной (но, на мой вкус, логически уязвимой) критике известную идею Макса Вебера о том, что наука не связана с ценностями – если не иметь возможность критиковать политические теории, пишет Фёгелин, то такая наука бесполезна. Автор предисловия В. В.Прокопенко пишет, разумеется, что книга Фёгелина – важнейшее произведение политической философии ХХ века, но мне кажется это свойственная исследователям аберрация.

Наука о том, как быть услышанным

Поскольку внимание становится (уже стало) важнейшим из ресурсов, то важнейшей наукой становится социология внимания - изучение факторов, обеспечивающих, чтобы ваши слова услышали, чтобы ваш текст будет прочитан, видео увидено, а пост пролайкан. Пока у нас (широкой публики) - лишь кустарные эмпирические наблюдения. Но ясно, что  качество месседжа (гениальность текста, важность новости) – порою важное, но не единственное, и часто не необходимое условие услышанности. Тут играет множество обстоятельств, которые бы хорошо изучать языком сетевой теории Латура – в которой вещь помогает вещи. Есть статусы, которые как бы гарантируя качество месседжа раньше своего месседжа («Профессор Гарварда»). Значение имеет влиятельность говорящего, его способность к действию (любые слова главы государства по умолчанию интереснее). А.Д. Сахаров не стал бы, кем он стал в правозащите и политике, если бы не был академиком и отцом водородной бомбы. Г.Каспаров не встал бы на трибуну перед протестными митингами, если бы не был чемпионом мира. Почему  имеет значения политические высказывания известного актёра? Вот именно поэтому. Это слова – плюс еще что-то. «В его раскрутку вложили» - это работает не всегда и не универсально, но иногда и как-то работает , просто не надо считать эту форму универсальным ключом к успеху, это тоже всего лишь один из факторов, наряду с многими. Тем более интересно: судьба имени и репутации после прекращения внешней подпитки раскрутки (Дугин как кейс). Талант писателя имеет значения, но талант конвертируется в славу тоже через какие-то социально-структурные опосредования: талантливый автор встретился с правильной редакцией, с правильными лидерами мнения, попал в машину генерации славы в нужный момент через нужную дырку (тут есть и просто удача). Наличие конкурентов в данный момент в этом месте. Очень все интересно. И общий вывод: слова важны, но нужно чтобы их сопровождали бессловесные механизмы власти. Потому что добрым словом и пистолетом… 

О постправде

Есть религиозные люди, которые отрицают дарвиновскую эволюцию и еще какие-нибудь научные концепции. Они могут вступать в споры со сторонниками этих концепций (для того и есть «научная апологетика»), но куда более эффективным инструментом будет создание особого социального пространства, где аргументы противников не действуют, или даже неизвестны. Тут нет ничего нового и  специфичного для религии, издавна сторонники разных сильных «нарративов» создают свои сообщества, в которые не проникает критика противников, а если проникает - то как вакцина, в ослабленном виде, исключительно в целях создания идейного иммунитета. Марксизм, вероятно, является самым ярким примером светского варианта такого пространства. О значении религиозного сообщества для поддержания веры хорошо написал П.Бергер в книге «Священная завеса». В этой связи эпоха «постправды» в сущности не значит ничего кроме как навязчивое обнажение этой социальной технологии. В ХХ веке неверующие ученые не встречались часто с креационистами и антидарвинистами и могли в своем кругу полагать, что те обитают где-то там, в маргинальных и антинаучных местах. Теперь же Интернет един, каналы коммуникации перемешиваются и всякий активный Интернет-пользователь регулярно попадает в пространства где, - кто бы мог подумать!  - не признаются Очевидные Факты. Я глубоко убежден, что лозунг «эпоха постправды» не знаменует никакого ущерба истине, но означает исключительно обнажение, выявления на свет  издавна существующего феномена игнорирования Чужой Правды.

Проблема директора НИИ

Внимательное читая советские литературные произведения, посвященные науке, и обращая внимание, какие именно социальные коллизии кажутся писателям наиболее важными, можно прийти к выводу, что важнейшим – а может быть и самым главным – недостатком советской системы организации научных исследований было отсутствие особой профессии научного менеджера, так что руководители  научных учреждений набирались из числа ученых с заслугами, а вознаграждением научных заслуг считалась административная карьера, при этом даже заняв административный пост, ученый продолжал сохранять репутацию и статус исследователя. У этой системы было меньшей мере три негативных последствия: 1) многие выдающиеся исследователи были вынуждены уменьшать свою эффективность или даже забрасывать науку под грузом административных обязанностей, 2) руководители научных организаций вынуждены были симулировать свою научную активность,  например присваивая достижения своих подчиненных, вынуждая их ссылаться на себя или брать себя в соавторы и наконец, 3) руководители теряли объективность, оценивая достижения подчиненных в зависимости от того, как они соответствуют их собственным направлениям и теориям (часто устаревшим - поскольку директор занимался ими еще до занятия своего руководящего поста).

Необходимость внеопытного

Философия не может - и далеко не всегда хочет - подорвать веру в объективное существование независимых от нас вещей, но она может разобрать, что собственно значит само понятие "существования", и тут всегда выясняется, что оно состоит в значительной степени субъективных элементов.  Тщательная инвентаризация того. что же именно нам дано неизменно приводит к идеализму, что повлияло на репутацию Гуссерля. Сам он потратил много слов, на то, чтобы доказать "внепартийность" феноменологии, что феномен - это и есть сама вещь как таковая, но у позднейших авторов стало модным разоблачать идеализм основателя феноменологии- "вопреки его собственным заявлениям". Такова расплата за опору на данность. К данности всегда надо добавить неданное, недоказуемое, принимаемое через "прыжок веры" или через "постулирование" - вещь-в-себе. Вот в чем разница между эмпириокритицизмом и интуитивизмом Лосского? Мах говорил: вещи есть наш опыт, Лосский говорил: наш опыт и есть вещи. Казалось бы одно и тоже, но Лоский допускал что у вещей есть еще "бытие-в-себе", которое однако внеопытно.

Нравится
Комментировать
Поделиться


Кун vs Поппер = Бурдьё vs экономисты

Невозможно удержаться от проведения аналогий между идеями в недавно прочитанных книгах. В данном случае - «Кун протии Поппера» Фуллера и «Экономической антропологией" Бурдье. Итак, Поппер выдвинул идею универсальной, декартовской, прозрачной, рациональной  процедуры, которая должна удостоверять валидность научных концепций. В отличие от него Кун разработал понятие научной парадигмы,  как системы исторически сложившихся предпочтений ученых, не проверяемых никакой «унивесальной рациональностью», и  которую, по выражению Фуллера «не надо чинить, пока она работает».

Аналогичное противостояние Бурдье увидел между своей позицией и позицией современных ему ученых-экономистов (особенно, «империалистов», берущихся исследовать неэкономические реалии экономическими методами). Экономисты, говорит Бурдье, предполагают, что субъект рационален, информирован и выбирает оптимальную стратегию. В реальности человек пользуется исторически сложившимися предпочтениями, не всегда «рациональными», но до поры работающими. Социолог видит у людей (как Кун у ученых) «поведенческие парадигмы», а универсальный математический разум участвует в этом редко.

Ссылка на мой конспект книги Бурдье: https://syg.ma/@konstantin-frumkin/burdio-protiv-ekonomistov

Краткий конспект книги Грэма Хармана «Спекулятивный реализм: введение»


Спекулятивные реалисты- группа современных философов, работающих над проблемой прорыва к реальности вопреки корреляционизму, то есть замкнутости человека в своем мышлении.

Как направление оформилось в 2007 году в результате коворкинга, в котором участвовали Квентин Маейасу, Рэй Брассье, Йэн Грант и Грэм Харман (любопытно, что хотя трое последних — англичане, они относят себя скорее к континентальной, а не аналитической традиции). Название «с.р.»- условно, не все участники признают свое отношение к нему, но в философской литературе термин утвердился.

Позиции основателей

Рэй Брассье

Collapse )

Про книгу Эдгара Морена "О сложностности"

 Некоторым разочарование обернулось чтение сборника эссе французского философа и социолога Эдгара Морена «О сложностности», который я взялся читать благодаря рекламе теории сложностности, устроенной д.ф.н В.Аршиновым и Леонид Жуков (Leonid Zhukov). Эта теория, которая разрабатывалась Мореном в 1970-90-х годах, должна была выработать некие единые концептуальные подходы к описанию тех сверхсложных реалиий, на которые вышли науки к концу ХХ века. Морен много рассуждает о взаимосвязанности всего во всем, о том, что элемент содержит в себе в зародыше всю систему (клетка-ДНК), о самоорганизующихся системах, о системах, зависящих от среды, (само-эко-организация), об индвидуальности, непредсказуемости взаимосвязи порядка и хаоса («хаосмосе»), о необходимости теорий, охватывающий и объект и субъекта наблюдения; все это умно, но единой теории все-таки не складывается, и в общем об этой «сложностности» можно сказать то же, что сам Морен говорит о холизме: это полиэтиленовый пакет, в котором хранятся разные разрозненные знания. Главная проблема теории Морена в том, что самые продвинутые его концепты - самоорганизующиеся системы, субъектность – родились либо в биологии, либо в каких-то учениях о человеке, но за прошедшие десятилетия так и не было выработано подходов, которые перенесли бы эти концепты за пределы мест их рождения; нет теории атома как организма и нет биологии, включающей в себя учение о биологе как создателе биологии. Эти концепты так и не стали универсальными. Морен был рад соединить теорию субъекта в философии и др гуманитарных дисциплинах с теорией наблюдателя в квантовой физике, но квантовая физика за прошедшие десятилетия скорее была склонна редуцировать фактор наблюдателя чем искать мосты к философии. Между тем, без претензии на универсальность теория сложностности (как она предстает в этом сборнике) оказывается скорее как популярное изложение некоторых концепций некоторых разрозненных наук, а также некоторых благопожеланий по их развитию. Ну а критика Мореном неправильных, упрощенных подходов, поскольку она касается больше Аристотеля и Декарта, имеет скорее историческое значение.

Наука и насилие. О романе Вл. Маканина "Прямая линия"

Впечатлил роман В. Маканина «Прямая линия» - это его первый роман, 1965 года. Роман о молодом ученом, стандартная тема 60-х, но он  резко отличается от всех романах о науке той эпохи (Каверина, Дудинцева, Гранина, Крона, Стругацких, Савченко). И, прежде всего, что бросается в глаза - и сейчас, думаю, куда сильнее, чем полвека назад, в год публикации – мы видим общество, полное рубцов и следов опосредованного присутствия насилия, войны и ее производных. Это общество глубоко травмированное и живущее буквально на «грани нервного срыва». Подоплекой тут служат довольно жуткие воспоминания героя о военном детстве - о голоде, о поедании павших лошадей, о том как дети воровали гнилые овощи, а потом избивали друг друга, деля добычу, как взрослые били детей, попавшихся на воровстве, как сторож случайно застрелил мальчика, воровавшего на бахче, как соседи повесили собачку главного героя за то, что она помяла их курицу, как отец сгорел в танке и т.д. и т.п. Но вот герой стал математиком и работает в московском НИИ, но НИИ связан военными, половина сотрудников в погонах, их расчеты связаны с испытаниями ракет на полигонах, ракеты взрываются, каждый взрыв - в голодной еще, в сущности, стране - стоит миллионов, в институтском жаргоне это называется «разнести миллиончик», в конце концов взрыв ракеты убивает несколько человек и героя как предполагаемого автора ошибочных расчетов должны отдать под суд. В лаборатории царствует жуткая старуха Зорич (имени колхоза «Заря коммунизма»?) которая помыкает всеми, включая начальство, поскольку усвоила умение говорить от имени советской власти и совести, каждый разговор превращает в чистку и проработку , вмешивается в чужую личную жизни, доносит на героя. Параллельно же взрывам ракет на полигоне идет карибский кризис, Москва натурально в ужасе, в предвкушении ядерного удара, фронтовики хорохорятся, пьют  и вспоминают переправу через Днепр, другие просто боятся, а народ, как бы и новости не слушает, но инстинктивно выстраивается в очереди и покупает соль пудами (тема гречки не раскрыта). Когда же героя должны отдать под суд, он не то чтобы пугается- испугаться бы мог благополучный человек- он впадает в некое экзистенциальное состояние, осознавая, что он. «последыш войны» - с самого начала был обречен и должен был погибнуть, его начинают бомбардировать воспоминания детства, среди которых само важное- как он , воруя на овощебазе, застрял в печной трубе, во мраке - современный читатель легко угадает в этом травматический пренатальный опыт,  но наверное в 1965 году об этом не думали, трудов Грофа еще не было. 

Collapse )