Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

О засекречивании почестей

Лев Толстой некогда написал: "Пусть попытается самый жестокий человек объедаться обедом из 5 блюд среди людей, которые мало ели или едят один черный хлеб. Ни у одного недостанет духу есть и видеть, как облизываются вокруг него голодные. Стало быть, для того чтобы есть сладко среди недоедающих, первая необходимость спрятаться от них и есть это так, чтобы они не видали". А ведь в сущности, то же самое можно сказать и о любом жизненном успехе - от Нобелевской премии, до премии квартальной. Человек наивный может ожидать, что его слава и признание заслуг может вызвать в ком-то любовь и благоговение, но люди с опытом скорее будут ожидать различные оттенки злобы и зависти. 

Отвечать на проявление негатива к вашему успеху "ты просто завидуешь" в конечном итоге недальновидно. Эта стратегия основана на том, что завистник станет отрицать свою зависть и на этом отрицании вопрос застопорится. Но предположим мы доказали, что он действительно завидует - и что теперь, когда мы встали перед хорошо мотивированным врагом? 

Самое главное: что делать с безденежными почестями- славой, орденами, званиями - если они скорее вызывают недоброжелательность, в чем же моральная награда, не издевательство ли в самом понятии "почесть"? 

Collapse )

О постантропоцентризме Рози Брайдотти

Чего я не понимаю в «пострантропоцентрических» рассуждения Рози Брайдотти («Постчеловек», М.: 2021). Она говорит, что пора «свергнуть с пьедестала» человека и сформировать представление о новом субъекте, включающем в себя на началах «онтологического эгалитаризма» не только людей, но и все живое, и всю технику - под именем «зоос» - самоорганизующейся материи. Все это можно, космизм так и делает (Брайдотти не слыхала про ноосферу Вернадского, а зря), но непонятно - зачем, и как автор собирается преодолевать ценностную неоднородность этого самого «зооса». То есть, говоря проще, как автор собирается заставить всех (начиная с себя) ценить всех этих львов и куропаток, микробов и ружья, кошек и роботов не меньше, чем людей, и считать что он не меньше чем люди достойны заботы, спасения, медобслуживания и политического гражданства. Не ясно, в каких космических и научно-фантастических далях может возникнуть хоть какой-нибудь не чисто познавательный вопрос, в котором использование такого «расширенного субъекта» может приобрести хоть какой-то утилитарный смысл. 

Но если так, то я задаю себе вопрос, а что двигало автором?

Я вижу тут два мотива.

Во-первых, некий азарт экстраполяции. Брайдотти - феминистка, и вот также как раньше мы к «белому гетеросексуальному мужчине» прибавляли черных, женщин и гомосексуалистов, так теперь к человеку прибавим животных и тракторы. 

Collapse )

О фильме "Главный герой" и постколониализме

Очень зашел фильм «Главный герой», особенно на фоне чтения Рози Брайдотти (будут спойлеры). Книга Брайдотти во многом - все про ту же модную сейчас тему инклюзии тех, кого раньше плохой запад не считал за полноценных людей- женщин, черных, инвалидов, ЛГБТ и жителей колоний. И вот фильм: есть реалистическая компьютерная игра, в которой имеются «герои» т.е. управляемые людьми «игроки», они, например грабят банки, их отличительная черта – они носят очки, и персонажи, управляемые компьютерными алгоритмами, чья задача - развлекать игроков и становиться жертвами во время их миссий. Однако, персонажи на самом деле живые, они мыслят и чувствуют, они развиваются («сильный искусственный интеллект»), красотка, чья единственная функция в игре - говорить игрокам «ты секси» пишет мемуары о гендерном неравенстве, в конце концов персонажи объявляют забастовку, и, затем, благодаря заботе программистов (и вопреки воле жадного владельца компании) оказываются в прекрасном новом мире, куда люди-игроки допускаются только наблюдать за их саморазвитием (а не убивать и грабить, как в первоначальной версии игры). Мы имеем вполне себе иллюстрацию постколониального дискурса: туземцев не признавали за людей, жестоко эксплуатировали и убивали, но они люди, и лучший способ восстановить их человеческое достоинство - прекратить вмешательство белых (который после этого превращаются из колонизаторов в туристов-наблюдателей). Правда, человекоподобными они стали благодаря коду подаренному «белыми» - что, опять же, заставляет вспомнить о цивилизаторской функции колониализма. И еще любопытно: если в первой, жестокой версии игры персонажи работали продавцами, полицейскими и т.д., то в прекрасном новом мире не ясно, чем они занимаются, просто ходят по улицам. А если бы фильм был более реалистичной иллюстрацией к проблеме постколониального, то в прекрасном новом мире все бы начали подражать первой версии игры, среди персонажей выделилась бы элита, которая бы - как прежние игроки – носит очки, грабит банки и получает комплименты красоток. 

Collapse )

Рози Брайдотти — об упадке гуманитарных наук

О том, как проклятые неолибералы обидели гуманитариев (используя, видимо, технологии больших данных).

«После официального конца холодной войны достижения политических движений ХХ века были сброшены со счетов, а результаты их теоретических усилий отвергнуты как исторически провалившиеся эксперименты. Несмотря на серьезный протест со стороны существенной части общества, «новая» идеология экономики свободного рынка, как катком, сокрушила все, что ей противостояло, превратив антиинтеллектуализм в наиболее заметную черту нашего времени. Этот результат особенно ударил по гуманитарным наукам, так как он осуждает тонкий анализ и пропагандирует излишнюю приверженность «здравому смыслу» - тирании доксы и экономической выгоды, - банальным эгоистическим интересам. В этом контексте «теория» потеряла свой статус, а от нее часто отмахиваются как от своего рода фантазии или нарциссического каприза. Соответственно, поверхностная форма неоэмпиризма , которая зачастую сводится всего лишь к сбору данных, стала методологической нормой в гуманитарных исследованиях. 

Проблема метода заслуживает серьезного рассмотрения: после официального конца идеологий и в свете достижений нейро-, эволюционных и биогенетических наук можем ли мы относится к силе теоретической интерпретации с тем же почтением, которого она удостоилась после Второй мировой войны?

Collapse )

Новое отношение к трудолюбию

В ХХ веке была традиция восхищения трудолюбием ученых "отдающих всего себя науке". Но в наше время стало ясно, что людям умственно труда (тем, кто сидит у компьютеров), трудолюбием хвастаться не пристало, поскольку просидеть "за клавой"  стопятьсот часов - дело, в целом, простое, во всяком случае, доступное очень многим и отнюдь не гениям.  А рядом сидят их дети и другие бездельники, которые не трудятся, но уже готовы просидеть "в смартфоне" все 25 часов в сутки без сна - и нельзя сказать, что это "совсем другое", ибо ведь труд - это пребывание в определенной среде, а среда у папы, который сидит за планшетом "по делу" и у сына, который сидит за планшетом без дела довольно одинаковая. И хотя дарвинисты и говорят, что мы слезли с ветки в дикой природе, но сидеть за планшетом для миллионов оказалось удивительно органично.

О процессоцентричном труде

Очень важная составляющая нашей культуры – труд, сомнительный по своим результатам, может быть даже никому не нужный, но очень ценный для тех, кто им занят, и при этом (что закономерно) претендующий на поддержку третьих лиц, вовсе не являющихся потребителями результатом этого труда. Этот труд можно назвать «процессоцентричным», в том смысое, что процесс в нем важнее результата. Самый банальный пример: ребенок подходит к взрослому: смотри какого мишу/кисю я нарисовал!», а нарисовал он плохо, но взрослый же это не скажет, он скажет – ну, наоборот. 

А во взрослом мире тысячи деятелей разных искусств, и сотни культурных институций объясняют обществу: их надо поддержать, не потому что их читают, смотрят, слушают, а потому, что надо поддерживать культуру как процесс - в целом важно чтобы вот, художник сидел и рисовал, писатель сидел и писал, а кто прочтет и нужно ли, чтобы кто-то прочел - остается не вполне ясным.

Более сложный случай – зрелища, потребитель у которых безусловно есть, но которые не могут переложить все издержки своего существования на этого потребителя. Например, театр или футбол. Вопрос: должны ли несколько десятов миллионов налогоплательщиков помогать получать особое удовольствие нескольким сотням тысяч театралов? Но тут вступает опять в силу риторика «поддержи культуру как процесс». 

Collapse )

Колебаться вместе с линией партии

В знаменитом английском сериале «Да, г-н министр» есть знаменательный диалог, в котором Хамфри, постоянного заместителя министра (то есть человека, который руководит министерством при всех партиях и правительствах) называют «нравственной пустышкой», поскольку у него нет убеждений, на что Хамфри отвечает, что не может их себе позволить, иначе он должен был бы верить то в приватизацию, то в национализацию, а кто-то ведь должен проводить государственную политику? Мне тут интересно, что даже в Англии, где все правила игры понятны, где политика меняется на 180 градусов, а чиновники остаются - и тут еще их ругательски ругают. А у нас? Есть некое предубеждение, что человек присоединяется к властному курсу якобы через «искренние убеждения», и хотя о многих известно, что вовсе нет, но все вокруг играют в игру, будто верят что сторонник власти – нет, не верит, но пытается показать, что верит. А мы эту игру разоблачаем. И если правящий курс меняется, то все его сторонники должны - что? Умереть, подать в отставку, забиться в щели, убить себя от стенку от стыда – потому что ведь курс у нас меняется как? Не как в Англии, ушли тори, пришли виги. У нас открывается новая истина. Выясняется ложность старой истины. Как написано романе Дм. Быкова «Списанные» «теперь мы гордимся тем, чего раньше стыдились». И значит ты со своими старыми убеждениями либо посмешище и урод, либо – лицемер, колеблющийся вместе с линией партии, меняющий убеждения, которых - сюрприз! - у тебя на самом деле нет, джентльмены, нас разоблачили. Таким образом, в нашей публичной, медийной, интеллектуальной сфере господствует принцип «победитель забирает все» («проигравший теряет все»), о котором Фукуяма (применительно к политике) пишет как о чрезвычайно вредном для демократии, поскольку он побуждает правящую партию любой ценой оставаться у власти. Публичное торжество дискурса: «я честно не уверен в правильности правящего курса, у меня нет своего мнения, я просто делаю свою работу» было бы для нас некоторым прогрессом. Такой подход я иногда встречал у наших бывалых, но умных чиновников, однако у них это часто имело несколько «сталинский» оттенок, в смысле: ну решение же принято, а против силы не попрешь. Говорю «умных», потому что дураки из последних слабых сил имитируют убеждения. Проблема в том, что позиция «исполнителя без убеждений» не годится для пропаганды.

О культуре как иерархии

Размышляю над выступлением Авдотьи Смирновой на Гайдаровском форуме, где она сказала, что культура «в моем понимании этого слова» - в опасности, поскольку культура – это иерархия, в основе культуры лежит уважение к экспертизе, к людям «у которых я спрашиваю, как мне думать», и сейчас все это размывается системой когда каждый блогер в поле вирусолог. Прежде всего: дело не Смирновой, ибо ту же концепцию «культура - это иерархия» защищали, скажем, и Ортега-и-Гассет в «Восстании масс», и Бердяева в «Философии неравенства». И мне ли Смирнову не понять, мне же практически столько же лет, сколько ей, я тоже из лампового ХХ века, и к тому же живу журналистикой, а мое сословие всегда наживалось на иерархическом разделении пишущих и читающих. Но что-то мне мешает присоединиться, и, прежде всего (конечно дурацкое) соображение, что так же, как «по общему убеждению» сталинисты (якобы) думают, что они «в те времена» были бы скорее чекистами, чем репрессированными, так и те, кто защищает идею «культуры-иерархии» тоже в душе сознают, что они скорее головы из телевизора, чем зрители – и это относится и к Смирновой, и к Ортега-и-Гассету, и к Бердяеву, хотя не все они выступали по ТВ в буквальном смысле. Эфирное телевидение, которое сделало для всей России известным лицо Смирновой, лишь в третью очередь укрепляет культурные иерархии, а в первую и вторую оно создает иерархии иной природы, тут ТВ близко к механизмам власти, которые делают «главным экспертом» то Лысенко, то доктора Мясникова. Свобода высказывания размывает ведь и такие искусственные монополии тоже. А с другой стороны, в стоматологии, и всех других областях, прагматическая сторона которых на поверхности, с авторитетом экспертизы ничего не происходит. «Размывается» (по словам Смирновой) она там, где эффективность экспертизы действительно вызывает сомнений – это, с одной стороны, всякое гуманитарное, а с другой стороны и врачи не всегда умеют вылечить. Что касается сетевых вирусологов - так ли уже плохо, что люди усваивают научно-популярные знания из разных источников и транслируют их? Лучше, пусть все смотрят в рот теледоктору Мясникову? Ну и наконец, людей можно понять, ибо, как сказал Виктор Пелевин, «Когда человека долго кормят рекламой, экспертизой и событиями дня, у него возникает желание самому побыть брендом, экспертом и новостью.»

О постправде

Есть религиозные люди, которые отрицают дарвиновскую эволюцию и еще какие-нибудь научные концепции. Они могут вступать в споры со сторонниками этих концепций (для того и есть «научная апологетика»), но куда более эффективным инструментом будет создание особого социального пространства, где аргументы противников не действуют, или даже неизвестны. Тут нет ничего нового и  специфичного для религии, издавна сторонники разных сильных «нарративов» создают свои сообщества, в которые не проникает критика противников, а если проникает - то как вакцина, в ослабленном виде, исключительно в целях создания идейного иммунитета. Марксизм, вероятно, является самым ярким примером светского варианта такого пространства. О значении религиозного сообщества для поддержания веры хорошо написал П.Бергер в книге «Священная завеса». В этой связи эпоха «постправды» в сущности не значит ничего кроме как навязчивое обнажение этой социальной технологии. В ХХ веке неверующие ученые не встречались часто с креационистами и антидарвинистами и могли в своем кругу полагать, что те обитают где-то там, в маргинальных и антинаучных местах. Теперь же Интернет един, каналы коммуникации перемешиваются и всякий активный Интернет-пользователь регулярно попадает в пространства где, - кто бы мог подумать!  - не признаются Очевидные Факты. Я глубоко убежден, что лозунг «эпоха постправды» не знаменует никакого ущерба истине, но означает исключительно обнажение, выявления на свет  издавна существующего феномена игнорирования Чужой Правды.

О суде

Думаю о том, какое значение понятие суда (учреждения, органа правосудия) занимает в мышлении и риторике. Как часто высказываются так, как будто суд должен окончательно разрешить сомнения, установить истину, поставить последнюю точку над i, стать единственно возможным справедливым возмездием - одним словом стать Судом с большой буквы, в высоком и символическом смысле. Как часто можно услышать, что мы можем иметь только мнения а окончательно вину – или что там? – должен установить суд, «не будем бежать впереди паровоза подождем следствия и суда», не будем забывать о презумпции невиновности, якобы не мы, а только суд может – а что он может? Как будто в суде не работают те же люди. Как будто мы не знаем, какими недостатками обладает российская судебная система. Но человеческое мышление не может обойтись без некой «трансцендентальной» инстанции, на которую можно сослаться, передав ей решение всех неразрешимых проблем. Раньше такой инстанцией часто бывало будущее, «коммунизм». Некогда Достоевский написал сатиру на «Современник», приписав его сотрудникам следующие слова: «Когда нас кто-нибудь припрет к стене и вообще во всех тех случаях, когда потребуется дать мнение точное и положительное, мы тотчас же объявим, что всё объяснится, «когда наступят новые экономические отношения»; затем несколько точек, и дело в шляпе.. — Гм! Милая идейка, тем более что ее можно употреблять решительно во всяком случае».  Разумеется валят на Бога, на суд потомков, на условные «Нюрнберг» и «Гаагу», но Богу, по крайней мере, можно приписать всеведение и неизреченную мудрость, чего нельзя сделать в отношении реальных юридических инстанций. Любопытно то, что в современном дискурсе иногда слышится намек, что суд дает истину не в гносеологическом, а в юридическом смысле и если мы считаем позитивными ценностями правовое государство и правовое мышление, мы не то чтобы верим в безгрешность суда, но мы обязаны полагаться на него как на источник истины. Это игра, которая может приносить пользу в эпоху формирования правового государства и совершенствовании правосудия, но бессмысленна в наше время.