Category: психология

Category was added automatically. Read all entries about "психология".

Мишель Анри против Гуссерля

Это мои старые записи- просто хочу для памяти свести все, что писал о критике гфилсоолфии гуссерля Мишелем Анри.

Медленно, продираясь сквозь терминологию, начинаю разбираться, каковы же претензии Мишеля Анри к феноменологии Гуссерля. Примерно так. С точки зрения Анри, Гуссерль говорит об интенциональном взгляде на предметы, противостоящие субъекту. Однако, Анри утверждает, что такой «модус восприятия» не касается первичных чувственных (и эмоциональных) данных - например, цветовых пятен, из которых конструируется образ материального предмета.
Почему же не касается? Анри видит две проблемы. Первая связана с восприятием времени. Первичное впечатление находится только в настоящем. Но по Гуссерлю, предметом «интенционального восприятия» является в сущности не настоящее, а временной поток, а настоящее - только как его фаза. По Гуссерлю настоящее неотделимо от присоединенной к нему ретенции (то есть ощущения только что прошедшего прошлого), и протенции (предчувствия будущего мгновения). В этом пункте Гуссерль полемизировал с Брентано, который считал, что прошлое существует только в воображении. Анрив некотором роде защищает Брентано - в том смысле, что требует восстановления привилегированности точки настоящего, пусть не в восприятии, но в неком правосприятии. Если бы я защищал Гуссерляот Анри, я бы сказал, что ретенция – хотя «говорит» о прошлом, но сама находится в настоящем, это тоже ощущение- также, как археология- наука об актуально существующих предметах. Но Анрисчитает, что первичные чувственные данные, первичное впечатление («импрессия») - это чистое настоящее, без примеси прошлого.
Вторая проблема связана с дистанцией между субъектом и объектом. «Интенциональность» есть «обработка» первичных впечатлений таким образом, что рассматриваемый предмет выносится во вне, в противостояние субъекту. Но первичные данные даны до такого дистанцирования, они неотделимы от субъекта (субъективности), они – сам субъект.
Очень трудно разобраться, что здесь есть кроме «спора о словах», ноАнри прав по крайней мере в том, что в идее временного потока настоящее исчезает, превращаясь в точку, в идеальный предел. По-своему пытался решить эту проблему Бергсон, Анри фактически переводит Бергсона на язык феноменологии.
Вот еще одна линия критики Гуссерля Мишелем Анри – на этот раз, касающееся восприятие чужого Эго. Переводя с вычурного языкаАнри, выглядит это примерно так.
1. Гуссерль, следуя традиционному ходу мысли, отмечает, что мы видим только тело другого, а внутренний опыт приписываем ему по аналогии с нашим телом. Однако, наше и чужое тело мы воспринимаем по-разному: чужое мы видим извне, свое чувствуем изнутри, а значит никакой полноценной аналогии невозможно.
2. Но дело обстоит еще хуже: чужой «внутренний опыт» мы не воспринимаем прежде всего по той же причине, по которой не воспринимаем и свой собственный. Свой внутренний опыт переживается (в т.ч. эмоционально)- но не воспринимается, не созерцается, а феноменология Гуссерля признает только созерцание.
3. Между тем, переживание своего внутреннего имеет такие модификации, в которых эго достигает интерсубъективности и единства с Другим – например, во взаимной любви, ненависти, в совместном интересе к творчеству Кандинского т.д. Только на базе этого «предпонимания» другого в переживании возможно интеллектуальное восприятие через построение аналогий.
Я бы сказал, проблема в том, что Гуссерль, с его характерным немецко-инженерным подходом, конечно старается унифицировать, редуцировать в теории все виды опыта (как Маркс- все виды труда), и это «унифицированный опыт» похож то на зрение, то на чисто интеллектуальное рассмотрение – что дает повод критикам искать иные, «исходные», «примордиальные» виды опыта - для которых жиденький немецкий чай созерцания был бы вторичным.

Ущемленное честолюбие и дух капитализма

Очевидно, что ущемленное честолюбие есть важнейшая психологическая проблема человечества ( во всяком случае «христианского человечества»). И христианские богословы кажется во все большим числе сложных коллизий идентифицируют проблему «гордыни». Между тем, «дух капитализма», «дух рынка» можно было бы рассматривать и как полезную и даже аскетическую профилактику гордыни: среди всех видов борьбы за первенство имеет значение только то, что приносит доход, все остальное не имеет значения, не стоит моральных и прочих затрат, гордыня в отрыве о денег бессмысленна. На фоне такой квази-аскетики «левый» взгляд на капитализм может выступать как борьба за право и возможность удовлетворения честолюбия и помимо денег. То есть - как довольно вредная борьба за расширения поля действия гордыни. В случае же высокой психологической зависимости от «духа рынка» - это борьба за возможность психологической компенсации неуспеха в погоне за деньгами успехом в других сферах - «Зато я умный и писатель».
На это, правда, можно возразить, что «левый» подход ослабляет мучительность неудовлетворенного честолюбия, поскольку рассеивает его по разным сферам, а не концентрирует его на одном параметре. Здесь трудно принять окончательное решение, что лучше: в одном случае писатель, который не получил медаль, останется равнодушен, потому что медаль не приносит дохода, в другом случае писатель, получивший медаль, частично компенсирует страдания из-за безденежья.

Феноменология "приятного" и "мучительного" и структура психики

Хотя понимание «мучительности» или «приятности» различных ощущений (с их феноменальной стороны) совершенно непосредственно, и доступно для сколь угодно наивного воспринимающего - скажем, младенца, то с другой стороны, если попытаться взять «приятность» в отрыве от всех возможных конкретных версий приятных ощущений психических состояний, то мы получаем едва ли не абстрактную идею «приятного» - однако, абстрактную идею, обладающую явной и, главное непосредственной оценочной окрашенностью. Этот парадокс кажется делает восприятия «приятного» и «мучительного» резко отличными от всех остальных данным человеку восприятий: это вроде бы абстрактные идеи (поскольку врде бы абстрактны инварианты разных ощущений), которые, тем не менее, в качестве своего неотъемлемого свойства обладают способностью воздействия на сознание, называемого в психологии «эмоциональным».

Впрочем, называть воздействие «приятного» или «мучительного» эмоциональным кажется не совсем точно, «приятное» и «мучительное» может вызывать эмоции, но боль остается неприятной даже для самого спокойного и контролирующего свои эмоции человека. Приятные ощущения своей приятностью выносят оценку - приятное «хорошо» и «позитивно», но эта оценка кажется, не эмоциональна- она более фундаментальна чем эмоции. Концепты приятного и мучительного более фундаментальны хотя бы потому, что они в равной степени относимы к физическим и эмоциональным состояниям. Неприятны в равной степени такие разные явления как удушье и страх, физическая боль и тоска. При этом, «вердикты» выносимые «приятным» и «неприятным» как компонентом ощущений и «вердикты» эмоциональной оценки различны, Бывает, когда эмоция, вызванная «неприятным» объектом сама неприятна - таков страх. Но гнев или ярость хотя и вызваны «негативно оцениваемыми объектами» сами по себе не обязательно бывают неприятны, а ингда даже «сладостны».



Правдоподобна гипотеза, что приятность и мучительность ощущений находятся в таком же отношении к эмоциям, в каком сами эмоции - к интеллектуальной сфере. Эмоции выражают дорассудочное отношение к каким то объектам также, как способность к восприятию приятного и мучительного выражает доэмоциональное отношение к ним. В построении этой «трехступенчатой» пирамиды можно пойти дальше, построив ее эволюционное обоснование. Эмоции в некотором смысле интеллектуальны- а именно, они позволяют ориентироваться в мире, выбирать в нем притягательные, любопытные или требующие избегания объекты, и в этом смысле существо, у которого нет развитого абстрактного интеллекта «мыслит эмоциями». Но способность воспринимать в своих ощущениях (или, говоря шире - в феноменах своего внутреннего мира) аспекты приятности или неприятности также позволяют ориентироваться мире, и тут можно сделать предположение, что истоком этой способности является сенсорная сфера. У кого нет ума- ориентируется в мире с помощью эмоций, у кого нет эмоций — ориентируются с помощью чувственных ощущений. Самые примитивные существа «мыслят ощущениями». Но мыслить ощущениями можно только потому, что ощущения в самом своем существе содержат «оценивающие» аспекты приятного и мучительного («позитивного» и «негативного»).

Какое бывает счастье?

Вернее, какими бывают суждения «я счастлив»?

1)      Моментальное суждение – когда я в данный момент ощущаю счастье. У меня есть такое ощущение.

2)      Психологическое – относящееся к моей жизни "вообще", вроде «я живу счастливо»- поскольку постоянно или часто испытываю ощущение  счастья (см. №1), или хотя бы психологический комфорт.

3)      Биографическое – так же, как и психологическое, относится к текущей жизни, но обосновывается не ощущениями, а соответствием жизни принятым социокультурным критериям «благой жизни». «У меня дети, жена, дом – все в порядке».

4)      Дистанционно-оценочное – суждение о ранее прожитой мною жизни, и от №3 отличается тем, что пока жил- счастливым себя не ощущал, а в конце наконец-то понял «что я все таки прожил очень счастливую жизнь». Оценочные суждения отличаются тем, что никак не связаны с субъективными ощущениями того, кто якобы счастлив. Он может быть не счастлив – но «он своего счастья не понимает» .


Обладает ли сознание разными степенями ясности?

Мы привыкли говорить о том, что сознание может быть «ясным» или «смутным», что ясность сознания может увеличиваться или уменьшаться, что в бодрствующем состоянии сознание более ясно, чем в сновидении. Но соответствует ли эти фразы философскому пониманию сознания – как «пространству  восприятия», как способности к восприятию квалий, как тому, что Риккерт называл «трансцендентальным наблюдателем», противопоставляя «содержанию сознания»? Сознание- наблюдатель, перед «взором» которого проходит психическая жизнь – движение мыслей, чувств, желаний и образов. Способность  психики генерировать, видоизменять  и уничтожать подобные ментальные структуры можно было бы  назвать ее операциональной способностью.  Интеллект и мышление являются составной частью операциональной способности психики. Именно  благодаря этим «психическим операциям» мы можем что-то понимать. Мышление может работать лучше или хуже. У животных и идиотов оно примитивно. У человека  в сновидении оно действует очень прихотливо: мышление ослаблено, критическое мышление вообще ослаблено, память ослаблена вплоть до забывания кто ты такой, а зато воображение начинает работать разнузданно и бесконтрольно. Разумеется, такая деформированная «психическая операциональность» может быть названа смутной, с ее помощью трудно что-то понять. Мышление во сне смутно. Но сознание вполне ясно видит эту смутную работу психики.
Иными словами: поскольку мы противопоставляем сознание мышлению, постольку о сознании можно говорить лишь в терминах двоичного кода: либо оно есть, либо его нет.
Все, что якобы происходит с сознанием, на самом деле происходит с психическими источниками ментальных структур, которые «дефилируют» перед «взором» сознания.


Подсознания не существует

Ну, то есть не то что бы вообще не существует... Вот взять, например такое стандартное словосочетание, как «подсознательное желание». На мой взгляд,  это оксюморон.  Понятие «желание», равно как и «чувство», «эмоция», «мысль», «намерение» представляет собою описание определенного состояния сознания.   В сущности, это квалии особого рода, неотъемлемые от сознания. Нет никаких оснований считать, что они именно в данном качестве - в качестве желаний, мыслей и чувств – существуют вне сознания. Разумеется, нельзя отрицать, что «под» этими состояниями сознания существуют какие-то невидимые события. Есть какие-то формы активности, которые, будучи осознанными, то есть попавшими под «прожектор» сознания, под «умственный взор» становятся – чувствами, желаниями, мыслями и т.д. Если оставить в стороне темный вопрос о спиритуалистической причинности, то единственная «невидимая» активность такого рода, о которой имеется достоверная информация - это физиологическая активность мозга.  Но физиология мозга- совсем не то, что в психологии и философии понимается под «подсознанием». Гуманитарии рассуждают о последнем в терминах, заимствованных из мира сознания – говорят о таящихся в подсознании смыслах и чувствах.  Резюмирую:  подсознание есть модель физиологической активности мозга, построенная в терминах, существующих для описания состояний сознания- то есть, не то что бы абсолютно подходящих.



Микротрактат о материи и сознании

1. Они различны.
2. Они могут влиять друг на друга, взаимодействуют.
3. Сознание присутствует не вообще в материи, а привилегированным образом в особо «оформленном» фрагменте материи – живом организме (или, если угодно- мозге и т.д.), называемым «материальный носитель сознания».
4. Материальный носитель сознания приобретает особые черты целостности, в частности, отчетливо выраженную границу.
5. Материальный носитель сознания приобретает явно прослеживаемое стремление к бесконечному поддержанию своего существования ( в частности- чрез механизмы эволюции и размножения).
6. Присутствующие не абсолютно, но в тенденции свойства носителя сознания - целостность (стремление к целостности) и бессмертие (стремление к бессмертию) - явно имитируют предполагаемые свойства сознания как нематериального бытия.
7. Такие свойства сознания как целостность ( для-себя-единственность) и вечность повторяют свойства объекта «Мир» (универсум). Вследствие этого в живом организме (носителе сознания), пытающемся стать вечным и целостным мы видим попытку стать целым миром. 


Почему мне не нравится мат

Мне не нравится мат в первую очередь потому,  что он создает у говорящего с его помощью иллюзию выразительности речи. Вместо того, чтобы мучиться, подбирать наиболее точно выражающие мысль слова, он использует одно из нескольких универсальных слов - и ему кажется, что его мысль выражена наилучшим образом, причем удивительно эмоционально насыщенна. Способом заполняются паузы в речи и создается видимость поддержания ее ритма. Мат маскирует фактическую бессловесность.  В результате матершинник избавляет себя от необходимости каждодневного упражнения в составлении словесных конструкций для выражения мыслей и чувств, его речь и мысль не развиваются или деградируют.

Именно поэтому я не согласен с автором этого поста

 которому не нравится, когда матерятся интеллигенты. Для интеллигента мат не представляет опасности для речи, и кроме того, для интеллигента ругань может иметь психотерапевтическое значение, человек редко ругающийся выругается- и получит разрядку, а для человека, который матерится как дышит – никакого эффекта.   


Проблема сознания и инстинкт самосохранения

Продолжать разговор о двух сторонах человеческой натуры- внешней и внутренней — я бы хотел, выйдя на тему «инстинкта самосохранения». Ибо, различая тело и сознание, немедленно ставим вопрос, а что именно мы инстинктивно стремимся самосохранить? Здесь ведь вот в чем проблема. Любое моделирование человеческого мышления средствами науки не может дать ответ, а зачем, собственно, нужно ясно осознавать себя, зачем нужно знать о своем собственном существовании? Мыслительная машина типа «Мозг» может спокойно обрабатывать информацию, жрать, самореплицироваться и конструировать ракеты не приходя в сознание, как это и делают компьютеры. И все бы хорошо, но возникает проблема ценностей. Чего мы не хотим, когда не хотим умирать? Мы не хотим перестать быть, не хотим прекращения бытия. Но о феномене «нашего бытия» мы получаем представление только в бодрствующем сознании. Нам недостаточно, чтобы существовало наше тело в качестве зомби, мы не хотим жизни в летаргическом сне, мы не хотим чтобы вместо нас существовали наши генетические двойники — нет, нам подавай, чтобы само наше сознание существовало, иначе это смерть — сколь бы витальной не осталась наша плоть. И все это называют «Инстинктом самосохранения». Но эволюционная биология нам объясняет, что истинкт самосохранения выработан эволюцией в связи с необходимостью сохранять наше тело. То есть для совсем другой цели. Получается парадокс. Мы «хотим жить» потому, что у нас есть инстинкт самосохранения, но мы хотим продолжения нашего сознания, а инстинкт хочет продолжения нашего тела- цели конечно коррелирующие между собой, но... такие феномены, как кома и летаргия показывают, что вполне вохможна реализация одной ценности без другой. Можно сказать, что ценность нашей психики «наложилась» на ценность нашей плоти, так что мы путаем одно с другим. И еще любопытный факт — что сознание способно отказаться от ценности жизни в обоих смыслах — витальном и духовном. Это, несомненно означает, освобождение об инстинкта самосохранения, но означает ли это действительно угасание ценности бытия? И существует ли ценность бытия и самосознания, не подпитываемая биологическим инстинктом самосохранения?